Текст: Арсений Замостьянов, заместитель главного редактора журнала «Историк»
Воронежский книгочей
Воронежскую гимназию Афанасьев вспоминал всё больше в саркастическом духе, усмехаясь над тем, что учителя там имели право сечь мальчишек розгами до 4 класса и испытывали потребность сечь до 5-го. К счастью, любви к чтению гимназия из него не выбила.
А потом — московский университет. Вот тут Афанасьеву повезло: он застал лучшие годы дома на Моховой. На кафедрах блистали полные сил корифеи: Тимофей Грановский, Пётр Кудрявцев, Сергей Соловьев… Властителем дум Афанасьева поначалу стал Константин Кавелин, видевший в воронежском гимназисте будущего историка права. Они сблизились, Кавелин опекал студента, но к концу университетского курса на Афанасьева всё сильнее влиял молодой профессор Фёдор Буслаев, вернувшийся из Германии в ореоле ранней мудрости. Он изучал фольклор, народные легенды, преданья старины глубокой. Связывал их с религиозными верованьями наших далеких предков. Афанасьева завораживало ощущение тайны. Он всё серьёзнее задумывался об исследовании фольклора, о народном характере, о познании мира через мифы, изучал немецкую и французскую филологию с прицелом на исследование русской сказки.
Первые публикации Афанасьева обнаружили кропотливого и увлеченного исследователя: «Государственное хозяйство при Петре Великом», «О вотчинах и поместьях». Причем опубликовал он эти капитальные статьи не где-нибудь, а в лучших литературных журналах того времени — в «Современнике» и «Отечественных записках». Афанасьев пришелся ко двору в литературных и библиофильских кругах.
Официальную идеологию молодой книгочей отторгал. Во многом именно поэтому провалилась его попытка стать преподавателем в альма-матер. Для него устроили смотрины — публичную лекцию «Краткий очерк общественной жизни русских в три последних столетия допетровского периода» в присутствии министра народного просвещения Сергея Уварова. Выпускник слишком свободно рассуждал о самодержавии и о крепостном праве. «Лекция эта вызвала несколько замечаний со стороны министра, с которыми, однако, я не догадался сейчас же согласиться», — вспоминал Афанасьев. Но — «не было бы счастья, да несчастье помогло». На много лет его пристанищем стал Московский главный архив Министерства иностранных дел — и это была отчасти ссылка, а отчасти — счастливый билет. Недурное жалованье, работа со старинными рукописями и толика свободного времени, которое он проводил на толкучке возле Сухаревой башни. Рассматривал, а когда мог, покупал старинные рукописи и книги. И особенно жаловал сказки и все, что с ними связано.
Судьба сказок
У сказок в России к тому времени складывалась трудная судьба. Относились к ним двойственно. «Многие человецы неразумьем веруют в сон, в встречю, и в поглаз, и в птичий грай, и загадки загадывают, и сказки сказывают небывалые, и празднословием и смехотворием, кощунанием души свои губят такими помраченными делами», — гласил указ царя Алексея Михайловича, который, в то же время, держал при дворе «баюнов», которые тешили его сказками. Эта двусмысленность продолжалась и во времена Афанасьева. Филологи писали о том, как важны для любой культуры фольклорные корни, но побаивались публиковать подлинные народные сказки. Афанасьева восхищала работа Вильгельма и Якоба Гриммов, немецких исследователей, которые открыли для литературы немецкий сказочный фольклор. Он стал писать о славянском фольклоре, о русской мифологии. «Дедушка домовой», «Ведун и ведьма», «Зооморфические божества у славян» — эти статьи составили Афанасьеву репутацию филолога, публикаций которого ждали. Он успел дописать свою филологическую «библию» — «Поэтические воззрения славян на природу». Это яркая и спорная книга. Положения мифологической школы в фольклористике он довел до предела. Все выводил из языческих верований. Точных сведений о них не хватало, многое он додумывал, фантазировал — с некоторым основанием. В тогдашней России увлекаться такими материями — это скользкий путь. Устои триады (православие, самодержавие, народность) он, как представлялось, расшатывал.
С начала 1850-х главным делом жизни Афанасьева стало собирание сказок, которые мечтал издать для широкой публики. Он не без робости рассказывал о своем замысле в письме к редактору «Отечественных записок»: «Издание будет ученое, по образцу издания братьев Гриммов. Текст сказки будет сопровождаться нужными филологическими и мифологическими примечаниями, что еще больше даст цены этому материалу; кроме того, тождественные сказки будут сличены с немецкими сказками по изданию Гриммов, и аналогичные места разных сказок указаны. Войдет сюда также сличение сказок с народными песнями. Изданию я предпослал бы большое предисловие о значении сказок и метода их ученого издания». Так начиналась затея, которая прославит Афанасьева, хотя принесет ему и новые невзгоды. Архивист и ученый оказался незаурядным организатором: идея собирания русских сказок объединила многих исследователей. Исследователь отбирал сказки, готовил к публикации, комментировал. Ездить в далекие экспедиции он не мог: не хватало ни денег, ни времени. Афанасьев записывал баюнов и бахарей с голоса только в двух губерниях — в Московской и в родной Воронежской. Самую действенную помощь оказал исследователю Владимир Даль, подаривший ему добрую сотню сказок для отбора. Откликнулись и другие литераторы. Важнейшую роль сыграло Русское географическое общество, в котором Афанасьев состоял. Ему предоставили все этнографические материалы, хранившиеся в архиве Общества. А это — материалы из всех губерний России. Он собирал и исследовал и песни, пословицы, притчи, «простонародные» анекдоты, подчас уморительно смешные. Всегда — ернические, порой — скабрезные. Миф о благостном и аскетическом по духу народе опровергался. Как и представления о том, что превалирующую роль в жизни крестьян играет церковь. Схожие процессы можно рассмотреть и в немецком, и в английском фольклоре.
С 1855 по 1863 год Афанасьев выпустил в издательстве Константина Солдатенкова восемь выпусков сказок, включавших почти 600 текстов с комментариями. Их Афанасьев отобрал из 2000 проштудированных сюжетов и вариаций. Это самое большое собрание народных сказок, известное мировой науке. Успех был поистине сказочный: сборники вызывали восторг или критику, но равнодушных не водилось. В сборниках Афанасьева мы находим и сказки, которые рассказывала Пушкину Арина Родионовна — сказка «По колена ноги в золоте, по локоть руки в серебре» напоминает приключения царя Салтана, встречается в афанасьевских сказках и находчивый работник Балда… Сказки сатиричны. В них не принято считаться с чинами. Там высмеивали (подчас грубо) и попов, и генералов, и бар. Ученый не смягчал этих коллизий.
Афанасьев старался показать сказки в первозданном виде, сохраняя их истинную фактуру. Но нужно было найти точную интонацию, которая пленяет с первого зачина: «В некотором царстве, в некотором государстве жил-был…» Сказочные герои, которых открыл для читающей публики Афанасьев — Иван Царевич, солдат, Василиса Прекрасная, Колобок — вошли в наш культурный код. Самые шаловливые побасёнки в сборники не попали, но юмор — подчас ернический — у Афанасьева рассыпан повсюду. Чередовать страшное со смешным — излюбленный прием фольклора. «Ай потешить вас сказочкой? А сказочка чудесная: есть в ней дивы дивные, чуды чудные», — эти афанасьевские присказки настраивали на подобающий лад. «Грянул гром, раздвоился потолок и влетел в горницу ясен сокол, ударился сокол об пол, сделался добрым молодцем: «Здравствуй, Иван-царевич! Прежде я ходил гостем, а теперь пришел сватом; хочу у тебя сестрицу посватать...» Это — как страшноватый, но пленительный сон. Целый мир, в котором на каждом шагу — фантастические приключения, опасные чудеса. Сказки очень разные, записанные в разных губерниях огромной России. И всё-таки перед читателями предстала единая, спаянная книга книг русского фольклора.
Блеск сатиры
Он стал не только русским аналогом братьев Гримм, но и отечественным Франсуа Рабле. Непристойного, натуралистичного, да просто шутливого в его сказках больше, чем романтических приключений… Почти каждый сюжет связан с нарушением приличий. Прежде фольклористы старались избегать этих мотивов, они были «фигурами умолчания». Это карнавальная сторона жизни — и сказки колоритно ее раскрывают. Афанасьев показал все оттенки народного юмора: от прямолинейного до замысловато аллегорического. «Сказать ли тебе сказку про белого бычка?» — «Скажи». — «Ты скажи, да я скажи, да сказать ли тебе сказку про белого бычка?» — «Скажи». — «Ты скажи, да я скажи, да чего у нас будет, да докуль это будет! Сказать ли тебе сказку про белого бычка?» И так до бесконечности, по кругу. Эротические и сатирические «Заветные русские сказки» в сборниках не выпускались, при жизни собирателя они вышли в свет только в Швейцарии. Их и в наше время издают с существенными купюрами, если вообще издают.
В 1860 году Афанасьев издал уникальную книгу — «Народные русские легенды». Это бережно собранные предания о Христе и о жизни святых, которые ходили в народе. 33 апокрифических рассказа. «Народное православие» сильно отличалось от канонического, и, по настоянию Святейшего Синода, сборник изъяли из продажи и запретили.
«Его заслуги будут помниться»
А в 1862 году в Москве он провел вечер за беседой с Василием Кельсиевым, нелегально приехавшим в Россию сотрудником Герцена. Об этом стало известно. Для государственного чиновника это был серьезный проступок, и в 1862-м Афанасьева уволили из министерского архива. Для него началось время мытарств. Но к тому времени Афанасьев с головой ушел в сказки, поговорки, потешки, легенды. В письмах друзьям и жаловался на горькую судьбину, и выражал надежду, что останется в истории русской литературы. В этом он не ошибался.
Последнее творение Афанасьева — сборник «Русские детские сказки», изданный в 1870 году. Он придирчиво отбирал из своего громадного свода истории, предназначеные для малышей. Читательский успех превзошел все ожидания. Но Афанасьев и на этот раз не избежал «крамольных» сатирических мотивов, которые даже по меркам Михаила Салтыкова-Щедрина выглядят смело. Например, в сказке «Правда и кривда» говорится, что «правдою на свете мудрено жить, какая нынче правда! За правду в Сибирь угодишь». На это обратил внимание Платон Вакар — глава цензурного комитета. Правда, к тому времени книга уже продавалась на всех ярмарках. Цензура задержала второе издание популярнейшей книги на полтора десятилетие. Зато этот сборник (с некоторыми вариациями) в наше время переиздают ежегодно.
Он умирал в 45 лет, в квартире, заваленной рукописями. Современники восприняли его раннюю смерть как укор. Тургенев размышлял в письме к Фету: «Недавно А. Н. Афанасьев умер буквально от голода, а его литературные заслуги будут помниться, когда наши с Вами, любезный друг, давно уже покроются мраком забвения».
