Мы публикуем рецензии выпускников шестой Школы критики имени В.Я. Курбатова - проекта крупнейшей литературной премии "Ясная Поляна". Работы написаны на книги из Короткого списка "Современная русская проза" - главной номинации премии. В партнёрстве с премией публикуем лучшие критические обзоры, предоставленные "Году Литературы" прямиком с "Ясной Поляны".
Текст: Дарья Соколова
Сергей Носов, "Колокольчики Достоевского"
М.: АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2025. – 448 с.
Ощущаю необходимость обратиться к теме моего Случая. Без этого разговор невозможен. Когда я писала рецензию на новый роман Сергея Носова, я почувствовала, кто я. Я предмет моего осмысления. Я и есть роман «Колокольчики Достоевского. Записки сумасшедшего литературоведа».
Письма-главы, в отличие от сочинений Макара Девушкина в «Бедных людях», не получают ни дат написания, ни ответов. О реакциях врача Евгении Львовны и её близнеца Киры Степановны, которая со временем сменяет сестру, догадаться можно только по обращениям к ним в записках героя. На месте читателя постояльцу психушки я доверяла бы не во всём… Однако в рассуждениях о Достоевском литературовед убедителен. С огнём в глазах и милым обаянием этот исследователь-детектив делится своими наблюдениями в доверительном тоне, не сдерживая себя ни в чем. Он называет Раскольникова упрямым дураком, намекает на нетрадиционную ориентацию Порфирия Петровича, вскрывает механизмы написания произведения: «пиво, как триггер, запускает роман». Провокационные суждения подкреплены литературоведческим анализом, пускай моментами аргументация и напоминает конспирологию. Долго я не могла свыкнуться с вариациями на тему 730 шагов от дома Раскольникова до квартиры Алёны Ивановны — в самоучитель по нумерологии превращаться не хотелось...
Устроена я как система мотивов, которые автор вычленяет из «Преступления и наказания» и ткёт на их основе свое постмодернистское полотно. Чтобы объяснить, как это работает, он вводит понятие «колокольчиков»:
Колокольчики играют не просто так, а согласно четкой партитуре, с репризами и рефренами. Я и есть эта мелодия — собранная, подшитая, готовая звучать эхом романа.
Автор сплетает разные нити книги в систему: кучер, который хлестнул кнутом Родиона Романовича и извозчик, под чьи колеса попал Мармеладов, оказывается одним человеком; между студентом и пьяницей устанавливается отцовско-сыновняя связь; первый муж Катерины Ивановны проигрался в карты никому иному, как Свидригайлову. Фантазия моего создателя способна выдумать не один такой «фоновый роман гипотетического цикла».
Мой отец — Сергей Носов, мой дед — Фёдор Достоевский. Родовая память во мне бурлит. Биография автора «Преступления и наказания» крепко связывается с историей создания романа — от кабального договора с издателем до посещения ростовщика перед началом работы. Кстати, этот случай уже был художественно осмыслен Носовым в рассказе. И писатель не лишает себя удовольствия упомянуть это, намекая, что сам автор «Колокольчиков» — и есть близнец героя:
Вообще Носов не раз обращался к Достоевскому, старших братьев по линии деда у меня достаточно. Помимо Эссе «По соседству с Достоевским», петербургский классик упоминается в романе «Член общества, или Голодное время» и даже в знаменитой «Тайной жизни петербургских памятников». Писатель вернулся к одному из своих главных интересов и наконец посвятил ему целую меня.
Этот увлечение достигло такой степени, что автор пишет и меня так, как мог бы написать Достоевский. Он населяет мой мир двойниками, строит такие же «треугольники» из героев, какие находит в «Преступлении и наказании» (Евгения Львовна — сумасшедший литературовед — Кира Степановна), и даже наделяет меня снами, по уровню экзистенциального ужаса напоминающими сны Раскольникова. В повествовании о поэтике Достоевского Сергей Носов выводит меня на мета-уровень. Я звеню отсылками не только в содержании, но и в форме.
Однако стилистикой я, конечно, выделяюсь. Научная лексика («компилятивный», «антиципировать», «демаркация») соседствует с грубым словцом по типу «говнюк», «херня» и «дурак». И это вперемешку с цитатами и параллелями из Достоевского, Гоголя, Пушкина, Толстого, Стоппарда, Ионеско, Хармса, Эдгара По. В этой полярности проявляется расщепление сознания героя, а также его полная свобода самовыражения, близкая к дневниковой. Мой близкий друг — сказ. Я имитирую устную речь с самоперебивами, уточнениями (зачастую в скобках), вопросами: «Но почему, почему?» Во главе стола — парцелляция. Мысль бежит. Спотыкается. Задыхается. Герой намекает. Подмигивает. Ораторствует. Читать лучше вдумчиво. Вникать. Но и поспевать за героем тоже нужно.
И все-таки профессионального и любительского литературоведения во мне куда больше, чем художественного вымысла. Медленное прочтение и такой пристальный взгляд к роману ценнее, чем художественная надстройка. Мерцающие образы лечащих врачей героя, отношения с ними, игра с близнецами теряется на фоне ярких изысканий о «Преступлении и наказании». Думаю, немногие читатели расстроились бы, избавься автор от первого. Да и я бы не пожалела. В руки меня берут не для этого.
Даже в петербургских «Подписных изданиях» на стеллаже современной художественной прозы я спрятана в заднем ряду на самой нижней полке... Найти меня там удалось только моей сестрице-близнецу, пишущей этот текст. Зато в секторе литературоведения у меня почётное место — соседствую с самой «Поэтикой Достоевского» М. Бахтина (кстати, про него у меня тоже есть!) и трудами о Гоголе, прямо под этажом о Пушкине.
У Секисова молодой человек пишет биографию Вагинова и постепенно теряет границу между своим исследованием и чужой реальностью, обрастая двойниками (напоминает моих близнецов, правда?) У Алексеевой начинающая писательница работает над книгой о Чехове, и чеховские сюжеты начинают рифмоваться с её собственной жизнью — литература и реальность меняются местами, как и во мне! У Кремчукова «продавец бессмертия» сочиняет фаюмы, пока однажды у него не вырастает вторая голова — материализовавшаяся ипостась творца. Все мы говорим о том, как письмо становится способом существования, порой — диагнозом, а может быть, и вовсе единственной формой бессмертия. Она доступна человеку, который слишком долго вглядывался в чужой текст и сам не заметил, как стал его продолжением.
Во мне, в отличие от моих гипотетических приятелей, надежность рассказчика ставится под сомнение в наибольшей степени. В начале книги Носов водит читателя за нос, толком не объясняя, что происходит с героем; понятно только одно: он — сумасшедший. Этот статус даёт моему создателю оправдание: можно свободно делиться мыслями без жёсткой самоцензуры; все претензии — к полоумному литературоведу! Таким легким движением Носов снимает вопросы насчёт достоверности оригинальных рассуждений. Форма заявки на книгу тоже облегчает задачу душу, позволяя откинуть жанровые рамки и просто писать. Автор не дает «Преступлению и наказанию» как книге полноценного собственного голоса (в отличие от автора этого текста), ограничиваясь намёками. Оптика двоится: «Я — “Преступление и наказание”, я все знаю, мне можно верить» и «Я — сумасшедший литературовед, я обо всем догадываюсь, возможно, верить мне не стоит». Читатель вступает в эту игру, осознавая, что решение о том, кому и во что верить, остается за ним.
Может сложиться впечатление, что мой создатель оправдывается за меня. На самом же деле все его хитрости несут в себе важную миссию. Автор заранее выписывает себе индульгенцию. Ведь только будучи не обремененным никакими угрызениями совести, можно дышать полной грудью и говорить непринужденно.
