Текст: Михаил Визель
Поступление в продажу второго тома «Мёртвых душ», восстановленного, сгенерированного или реконструированного — называйте как хотите — целой командой высококлассных филологов, писателей и программистов с помощью нейросети Сбербанка ГигаЧат, о чем торжественно оповещает пресс-служба крупнейшего банка России, ставит два вопроса, обращённый в будущее и обращенный в прошлое. Первый – как вообще будет писаться читаться литература в XXI–XXII века? И второй – какие ещё произведения, безвозвратную гибель которых десятилетиями и столетиями оплакивают филологи и простые почитатели творчества великих писателей прошлого, могут быть подобным образом извлечены буквально из небытия?
«Возрождая утраченное, мы … ставили перед собой две ключевые задачи. Первая — исследовательская: показать, что нейросети могут быть не просто помощниками в повседневных делах, а сложными инструментами анализа и синтеза в руках профессионалов. Вторая — просветительская: привлечь внимание молодого поколения к русской классике, дать повод перечитать не только "Мёртвые души", но и всего Гоголя, открыть заново богатство его вселенной», – уверяет один из вдохновителей проекта Владислав Крейнин – старший вице-президент, директор департамента маркетинга и коммуникаций Сбербанка. Сам, кстати, некогда начинавший профессиональную деятельность в издательстве "Азбука".
Что ж – пусть так! Но не Гоголем единым славна русская литература.
Понятно, что подобные умственные спекуляции столь же условны, как сама идея возрождения чего-либо с помощью нейросетей. Но сегодня, когда книга, позиционируемся как «Второй том “Мёртвых душ”» поступил на прилавки маркетплейсов, отчего бы не предаться таким мечтаниям?
Вот что приходит в голову первым:
Александр Пушкин. «Арап Петра Великого» и «Повесть из римской жизни».
Пушкин начал писать роман о своём прадеде Ибрагиме Ганнибале в 1827 году, когда у него еще не выветрилась эйфория от общения с новым императором Николаем I. Он искреннее советовал ему: «Во всем будь пращуру подобен», то есть своему прапрадеду Петру – и легко примерял на себя роль своего экзотического прадеда Ибрагима. Он написал первые шесть глав (вплоть до сватовства Ибрагима к боярышне Наталье Ржевской), но бросил идею как по политическим причинам (реальный Николай оказался далёк от Петра), так и по чисто эстетическим мотивам: классический исторический роман, сформированный Вальтером Скоттом, был уже хорошо освоен Загоскиным, Булгариным, Лажечниковым; авангардисту Пушкину он стал неинтересен.
Вместо этого Пушкин сделал то, чего не мог сделать ни Загоскин, ни Булгарин: написал поэму «Полтава». Впрочем, не последовал собственному же совету, даденному Рылееву: ввести арапа Ганнибала на поле Полтавской битвы. Но роман о «первом афророссиянине» так и остался брошенным, едва в нем появилась какая-то любовная коллизия: любовное соперничество приближенного Петра, экзотического Ибрагима, и стрелецкого сына, Наташиного друга детства Валериана.
Что касается наброска, известного нам как «Повесть из римской жизни» — в последние годы жизни Пушкин много размышлял об античном пире-симпозионе как месте пересечения искусства, науки и плотских наслаждений. И затеял роман, успев написать только несколько страниц чеканной сверхсжатой прозой, столь памятной нам по «Пиковой даме» и «Капитанской дочке». Начинается он так:
По замыслу Пушкина, Петроний Арбитр должен был получить из далёкой Иудеи известие о новом пророке по имени Иисус. Таким образом, Пушкин мог создать нечто вроде «Мастера и Маргариты» за сто лет до Булгакова, но не успел уделить должного внимания столь грандиозному замыслу. Это одно из самых горьких зияний русской литературы… и самый сладкий соблазн для нейросетей.
Лев Толстой. «Роман о декабристе»
Как известно, гениальная эпопея «Война и мир» выросла из совершенно другого замысла — романа о старом декабристе, получившим по амнистии Александра II через тридцать лет разрешение вернуться из Сибири в европейскую часть России. Написав несколько глав о старике и его жене (которых мы сейчас опознаём как постаревших Пьера и Наташу), Толстой понял, что не сможет правдиво описать героев без их участия в событиях Сенатской площади 14 декабря 1825 года, а это невозможно без того, чтобы показать предпосылки — Наполеоновские войны. Так роман о старом декабристе трансформировался в роман о юном идеалисте.
Но Лев Толстой не был бы Львом Толстом, если бы для того, чтобы понять этому, ему не понадобилось написать несколько великолепных глав, сделавших бы честь любому современному писателю. Взяв их за основу, а также сообразуясь с прекрасно нам известными характерами героев «Войны и мира», вполне можно «вырастить» полноценный роман о старом декабристе. Конечно, это не будет романа Льва Толстого. Но если учесть, что в русской литературе уже трое Толстых и одна Толстая, почему бы не появиться Нейро-Толстому?
Венедикт Ерофеев. Сюжет, связанный с романом «Шостакович»
- Этот роман якобы был полностью написан, но оставлен автором в электричке по пьяному делу в 1972 году. Существовал ли этот роман на самом деле и если существовал, то насколько он был завершён — сказать трудно. Возможно, это мистификация Венички, не отделявшего мифотворчество от жизни. Хотя текст, подаваемый как «начало романа», был опубликован, с соответствующим предуведомлением Славой Лёном (тоже текстологом весьма вольным) еще в 1994 году. В сопутствующем публикации интервью Ерофеев признавался (возможно, просто продолжая мистификацию), что самого Шостаковича там немного – что мы, зная ерофеевский опус «Розанов глазами эксцентрика», вполне можем представить. Однако фигура Шостаковича — безусловного гения, впитавшего трагизм своего времени и изуродованного им — была, безусловно, привлекательна для Ерофеева. Тут полный простор для творчества нейросетей: стилистика автора чётко выражена, а свобода действий полная и неограниченная.
Эти примеры показывают, сколь широки возможности восстановления – или замещения – утраченных произведений с помощью современных технологий. Правда, вопросы этики и копирайта остаются открытыми. Но это уже другая тема.
