Текст: Ольга Лапенкова
12 апреля в арт-центре «Пушкинская-10» на площадке «СамИзДат» в Санкт-Петербурге состоялся очный финал премии – или, точнее, в «фирменном написании», прЕМЪии, – учреждённой в память человека, умудрившегося прослыть эксцентриком даже среди своих. Впрочем, лирика Евгения Мякишева далека от «эпатажа для эпатажа». Порой она искренне философична, порой – почти элегична. И если не судить по одному-двум попавшимся под руку (и уж тем более вылезающим первыми в поисковиках) текстам, а почитать чуть повнимательнее, станет понятно, почему к этому автору относятся по-разному, но почти никогда – равнодушно.
Вот, например, одно стихотворение, – почти традиционалистское, удачно, хотя и несколько предсказуемо, обыгрывающее тему времени, пространства и культурного кода:
- Местами Питер рос не из-под ног – из воздуха,
- На каждый новый вздох – этаж за этажом.
- Казалось, в тех местах – схвати за кнут извозчика,
- И он ответит: «Что ж – и ветер запряжём,
- И сможем полететь над городом, и площади
- Увидим свысока, как блюдца на столе.
- Но в этом никогда нам не помогут лошади –
- Оставим их пастись на каменной земле».
А вот другое, к которому даже не хочется давать комментариев:
Ангел
- Нет у меня, блин, способностей к бизнесу,
- К музыке, к спорту, к наукам... Увы.
- Часто текут у меня сопли из носу,
- Слюни – из прочих частей головы.
- В зеркале я наблюдал отражение
- Собственных, в целом унылых телес.
- Я понимаю, что Мякишев Женя – я –
- Ангел, серьёзно упавший с небес.
Умение быть разноплановым, но не противоречивым – непременный атрибут хорошего автора, такого, чьи стихи прямо-таки обречены войти в хрестоматии. И хотя Мякишева, положа руку на сердце, едва ли включат в школьную программу, дело его живёт. На премию, учреждённую для увековечивания его памяти, из года в год подаются маститые авторы. В итоге получается шорт-лист из качественных – и совершенно непохожих текстов. Здесь находится место и неустаревающей силлаботонике, и верлибру, который всё никак не «обрусеет». Авторы рассуждают – кто про удаль русской души, кто – про невидимые миру слёзы.
Впрочем, в этом году в работах шорт-листеров задумчивости и горечи оказалось больше, чем лёгкости и озорства.
Предназначенное расставанье
В большей части стихотворений, оказавшихся в Коротком списке, явно или завуалированно звучит тема смерти. Для лирики эта тема, конечно, непривычной не является. Любовь и кровь, созидание и разрушение, эрос и танатос – как ни назови, об этих полюсах поэты рассуждали тысячелетиями. Но если рассматривать тексты шорт-листеров не только с позиций вечности, но и в контексте времени, когда они созданы, – обнаружится кое-что показательное.
Поскольку то время, в которое мы живём, – это уже давно не Средневековье и даже не XХ век, авторы, рассуждающие о конце пути, не довольствуются ответами, которые им могла бы дать религия. (Плюс ко всему, очень уж религиозные люди вряд ли бы стали подаваться на премию Мякишева.) Попытки обратиться к догме у шорт-листеров формально наблюдаются – например, в стихотворении Елены Уваровой «Еретик», – но сигнализируют скорее о всеобщей запутанности, нежели об откровении. Но нет здесь и вульгарного материализма. Зато есть отчаянное желание найти что-то между, не умом, а чувством.
Это же желание прямо-таки снедает лирическую героиню Ирины Толстиковой:
- Не сминается Яузы белый рукав.
- Я больна ледоходом строки,
- И живая, как будто случайно солгав,
- Я лежу на носилках реки,
- И уносит меня, как струёй молока,
- Мимо чашки на скатерть в цветок.
- Я бессильней младенческого кулака.
- Я – движение и кровоток.
- И сметает холодного ветра метла
- Облака, и порядок ветвей.
- Не отдам только то, что уже отдала
- Трём твоим голосам в голове.
- Замолчали меня. Я стара и мала,
- Незавидна – и жалко, и злит.
- Вычитая одну, добавляете зла,
- А отец добавлять не велит.
- Но зато не узнали, зачем и кого
- Образком под подушку кладу:
- Ты родитель, ребенок и имя Того,
- Кто разломом ветвится во льду.
- Не читали меня по ударным слогам,
- Словно пульс у ведущей руки.
- Медсестра, как гусыня на жёлтых ногах,
- Говорит, что я просто белки
- И рисует мне в карте знакомый узор,
- Как с обёртки любимых конфет.
- Лучший выход на берег – всегда в коридор,
- Где мигает и дразнится свет.
Путь от младенчества до старости лирическая героиня этого – довольно объёмного – текста проделывает всего за семь строк: есть от чего в отчаянье прийти. А свет в конце тоннеля хотя и одаривает надеждой, но надеждой призрачной. Там и не рай, и не перерождение, и даже не пустота. Там то ли всё и сразу, то ли ничего из перечисленного.
Схожие размышления (или – как бы сказать – чувствования?) находим у Надежды Антоновой. Говоря уже не о себе, а о ком-то, очевидно, близком, лирическая героиня выдерживает ту же усталую интонацию, лишь в конце позволяя себе полуулыбку:
- Вот он полуживет на смертных простынях
- Уставший мягкий знак, глухой и безучастный
- Он кит на берегу в негреющих песках
- Закончившийся звук, давно на всё согласный
- Он был когда-то бог, он был когда-то свет
- Он голосом умел, чего никто не может
- Он жил, но отзвучал, и мертвый пустоцвет
- Как одинокий дом, закрыт и односложен
- Нет рифмы для него, он боль и тишина
- Немой и однозначный, как стравленная рыба
- Круг близится к концу, и вечная блесна
- Не станет уступать ни одного изгиба
- Но тело помнит жизнь и тело знает смерть
- Оставь его земле в предмыслии иного
- Ты прыгнешь и замрешь, и снова звуку быть
- Там, где цветет непойманное слово
Как там говорится – верую, потому что абсурдно? Лирическая героиня убеждает себя, что после смерти «снова звуку быть»; пусть «круг близится к концу», но всем нам уготована «вечная блесна» – ловля человеков продолжится, и в этом будет больше красоты, чем «боли и тишины». Вроде бы так. Но где взять доказательства?
Вера в тот свет, который заполнит мир во что бы то ни стало, вера, уже не опирающаяся на религиозные представления, видится довольно гармоничным, но несколько шатким строением. Чтобы увидеть эту фату-моргану, нужно не столько анализировать, сколько чувствовать.
Впрочем, для тех, кто по жизни любит решения попроще и попонятнее, всё ещё есть более привычный, постмодернистский вариант решения экзистенциальных проблем. Можно достать философские вопросы у себя из головы, задорно порубать в салат и похихикать над тем, что получилось. Примерно так поступает героиня Елены Орловой:
БАНЯ
- При монотеистической системе
- происхожденье зла необычайно:
- Бог создал мир, а всё, что Бог не создал,
- что рвётся к бытию, не существуя,
- и что грехом зовётся, воплощаясь,
- просачиваясь гнилью в древесину,
- мутацией – в геном, в любовь – изменой,
- войной в счастливый труд и процветанье…
- Я это поняла в парной, на полке,
- поддав обильной влагою на камни,
- когда сквозь растворившиеся поры
- сочились из меня канцерогены,
- и слёзы накопившейся обиды
- стекали в горло влагою солёной.
- А при дуалистической системе
- происхожденье зла элементарно:
- два равноневозможные начала
- ни слиться воедино не умеют,
- ни разойтись, ни одолеть друг друга,
- сменяется война непрочным миром,
- луною – солнце, ненависть – любовью…
- Добро и зло, увы, неразличимы...
- Я это поняла, когда в предбанник,
- а после на снежок блестящий вышла.
- Кривился диск в морозном ореоле,
- вскипала пузырьками в теле радость,
- свобода от любви и от обиды…
- Свобода, безразличие и счастье!
- А банька хороша!
- О, с лёгким паром!
Впрочем, это стихотворение – при всей своей видимой «безысходности» – оказывается добрее и веселее, чем типичные постмодернистские изыски века минувшего. Так что да: подход к поиску смыслов действительно изменился.
Однако, помимо процессов психологических и культурологических, невозможно игнорировать другое: мысли о смерти современный поэт – осознанно или не вполне – черпает из вполне определённого источника.
На Земле безжалостно маленькой
Интернет-пользователям в последнее время полюбился термин «политическое горевание». Это осознание того, что жуть творится рядом с тобой, а повлиять на это ты никак не можешь. В такой ситуации логично было бы жить одним днём, вот только не получается: тревога мешает делать что должно, а уж про «будь что будет» думать не хочется вообще.
Едва ли кто-то станет спорить с тем, что именно это испытывают сейчас миллионы людей. А раз уж процесс стал масштабным, то он, конечно же, оперативно отразился в литературе вообще – и в лирике в частности.
Кто-то из шорт-листеров решил говорить о происходящем неприкрыто (так, в стихотворении Ксении Булак лирическая героиня видит «плакат, зовущий на СВО»), кто-то – более завуалированно. Поэтому не случайно, ох как не случайно победителем стал Сергей Адамский, написавший о мрачных страницах прошлого так, что сразу становится понятно – речь не о тех, кто жил и умирал двести лет назад, а о нас:
ДВУХСОТАЯ ГОДОВЩИНА
- «Там дедушку в упор рассматривает внучек…»
- (Иосиф Бродский)
- Внук читал учебник вместо ужина.
- Шла борьба в параграфе восьмом.
- Ропот зарождался, как жемчужина,
- В людях с невосторженным умом.
- Дедушка смеялся: «Внучек, незачем.
- С ними всё понятно и давно.
- В книжке несущественные мелочи.
- Правда только в цирке и в кино.
- Пальцем по странице не наяривай.
- Мало ли, что автор наплетёт.
- Скажет, что по воле государевой
- Скидывали раненых под лёд.
- Лучше, внучек, оставайся неучем.
- Не суди о зле и о добре.
- Вспоминать о висельниках незачем.
- Люди веселятся в декабре.
- Не идут не вовремя на улицу,
- Не ведут подельников на смерть…»
- Дедушка вблизи похож на устрицу.
- Но так близко незачем смотреть.
- ...в подворотне холодом повеяло,
- Но гулять под снегом – хорошо.
- Внук сперва прошёлся по Рылеева,
- А затем на Пестеля пошёл.
- И, взрослея (всё как полагается),
- Сквозь метель направился туда,
- Где от глаз пленённых укрывается
- В раковине облачной звезда;
- Где в Неве замёрзшей всадник замерший
- Ищет отражение страны;
- Где призывы зумерши и спамерши
- Временно напрасны и странны;
- Где, как социологи отметили,
- Ропот растворился без следа;
- Где за подготовкой к двухсотлетию
- Мертвецы следят из-подо льда.
Неподдельно страшной получилась и самая, пожалуй, экспериментальная работа – стихотворение Анны Подкорытовой (победительницы прошлого сезона премии). Технически оно исполнено предсказуемо: упоминание в одном стихотворении детских игрушек и остановившихся сердец вызывает мурашки. Но от понимания, каким приёмом воспользовался автор, тревога не исчезает.
ВМЕСТО КОЛЫБЕЛЬНОЙ
- У собачки боли
- У кошечки боли
- У старого плюшевого медведя боли
- У оторванной кукольной головы боли
- У робота из конструктора Лего боли
- У хаги ваги боли
- А у Лёшеньки не боли
- У Мишеньки не боли
- У Димочки не боли
- У Серёженьки проходи
- От крестика на груди
- А дальше взлётная полоса
- А дальше берег причал коса
- Туда где нет ничего в связи
- И тонут берцы твои в грязи
- И что-то щёлкает впереди
- Это снаружи или внутри?
- Ах как у собачки болит
- Ах как у кошечки болит
- Ах как у старого плюшевого медведя болит
- Ах как у оторванной кукольной головы болит
- Ах как у робота из конструктора Лего болит
- Ах как у хаги ваги болит
- Ах как у Лёшеньки болит
- Ах как у Мишеньки болит
- Ах как у Димочки болит
- Но Дима не чувствует ног
- А у тебя ничего уже не болит
- Сынок
Тот, кто ещё вчера покупал монстрика Хагги Вагги – гостя из одной там жуткой компьютерной игры – своему ребёнку, брату или племяннику (а может, самому себе), опять телепортируется в кошмарную реальность. Только уже не виртуальную.
Частные потери
На фоне тяжести описанных событий (конкретно не называемых, но безошибочно считываемых) и невесёлых мыслей, которые перекатываются в головах лирических героев, читателю может показаться, что частные, более «мелкие» причины для грусти уже неважны. Но это, разумеется, не так.
Это дают понять, в частности, стихотворения Нины Савушкиной «Памяти ЦСЛиК („Центра современной литературы и книги“)» и Андрея Баранова («В окошке свет, как чай заваренный…»). В первом случае лирический герой оплакивает любимый писательский клуб, во втором – собственную свободу. Его душа, жаждущая импульсивности, тоненько, уже почти неслышно пищит из-под груды работы и бытовых забот.
Можно ли пенять этим героям (и авторам), что их печаль-де недостаточно сильна, а причина печали – не вполне уважительна? Вряд ли. Точнее, можно, но это было бы совершенно антигуманно. А автору данной рецензии всё-таки хочется верить, что литература – здание, выстроенное на гуманизме.
Что в итоге
Шорт-лист премии Мякишева в очередной раз даёт срез, по которому можно судить, какие мысли и переживания (категорически невесёлые) обуревают людей в нынешнее непростое время. Но как с этими мыслями бороться, чтобы совсем уж не упасть духом? Чёткого рецепта нет, но есть хотя бы одно рабочее решение – верить в лучшее, верить вопреки всему. Хотя ирония при правильном применении тоже помогает.
Общеизвестно, что надежда умирает последней; некоторые, впрочем, говорят, что предпоследней, а после неё остаётся ещё чувство юмора. Судя по стихотворениям, вошедшим в шорт-лист премии Мякишева, и то и то нашим творческим соотечественникам – сопутствует. А это вместе уже кое-что.
