Автор: Регина Климович, г. Яхрома (Моск. обл),
1. Глоссарий для тех, кто еще дышит
Чудодей – это не тот, кто спасает. Чудодей – это тот, кто умеет складывать мир. Из осколка стекла и забытого крика он складывает мост, по которому можно перейти бездну. Злодей – это тот, кто умеет вычитать. Он находит в структуре бытия лишнюю скобку, вырывает её, и реальность схлопывается в точку боли. В городе Н. все давно забыли разницу. Здесь остались только те, кто умеет складывать, и те, кто умеет вычитать, но работают они на одну фабрику.
Меня зовут Эйч. Я – вычитатель третьего класса.
2. Кожа, которая помнит ритм
Каждое утро я просыпаюсь от того, что моя кожа поет. Не метафора. После аварии на Фабрике (взрыв синтезатора этических модулей 17 лет назад) у половины жителей мутировала дерма. Моя левая рука покрыта слоем живых, постоянно делящихся клеток, которые издают звук на частоте 440 Гц. Это нота «ля». Пока я сплю, это колыбельная. Как только я открываю глаза – это сигнал тревоги. Кожа знает: начинается рабочая смена.
Я бреюсь осколком зеркала. Мне нравится смотреть, как лицо распадается на две половинки в отражении, а потом срастается обратно, когда я моргаю. Это единственное чудо, на которое я способен без инструментов. Инструмент мой – скальпель из застывшего времени. Выглядит как полоска тумана, зажатая в титановый зажим. Им я вырезаю из реальности лишние причинно-следственные связи.
Сегодня в наряде значится объект «Вдова».
3. Завтрак из возможностей
В столовой Фабрики кормят «шорохами». Это такие маленькие хрустящие шарики, внутри которых – свернутые в спираль чужие сны. На вкус они кисловатые, оставляют на языке привкус утраченных надежд. Я сижу напротив Леи. Лея – чудодейка высшего ранга. Её специализация – синтез пространства из ничего. В прошлом месяце она соткала целый квартал из паутины и звука шагов. Квартал до сих пор существует, хотя никто там не живет, потому что дома там дышат и иногда разговаривают сами с собой басом.
– Эйч, – Лея двигает ко мне свою тарелку. У неё на щеке нарисован черный квадрат. Не татуировка, не грим. Это кусочек отсутствующего света, который она прилепила к себе, чтобы не забывать, как выглядит пустота. – Говорят, тебе дали «Вдову». Это опасно.
– Все объекты опасны, – отвечаю я. Моя рука поет «ля» чуть громче. Это значит, что я нервничаю.
– Нет. «Вдова» – это не объект. Это бывший сотрудник. Она была чудодеем, пока не поняла, что ее чудеса никто не замечает. Тогда она стала вычитать себя из памяти людей. Сначала из памяти врагов, потом из памяти друзей, потом из памяти мужа. Теперь её нет ни в одной системе координат, но она здесь. Она – ошибка округления.
Лея протягивает руку и касается моего локтя. Там, где её пальцы встречаются с моей поющей кожей, нота «ля» превращается в красивый диссонанс, в мажорный аккорд. Это самое эфемерное, что у нас может быть. Чудодей и злодей не могут любить обычной любовью. При соприкосновении наши способности пытаются аннигилировать друг друга. Поэтому мы любим на расстоянии вытянутой руки. Или через стекло.
– Не дай ей вычесть тебя, – говорит Лея. – Если она сотрет твое имя из реальности, я не смогу тебя собрать. Моя специализация – пространство, а не идентичность.
Я киваю. Кладу в рот последний «шорох». Во рту разворачивается чужой сон: кто-то считает листья на дереве, но дерево все время растет.
4. Город, где время течет по стенам
Объект «Вдова» обитает в Ржавом секторе. Это место, где Фабрика сбрасывает отработанные этические нормы. Здесь вместо тротуаров – слои отмененных законов физики. Идти трудно: гравитация то усиливается, то исчезает. Я включаю свой скальпель. Полоска тумана в зажиме начинает вибрировать, вырезая вокруг меня «коридор нормы». Я иду по нему, как по стеклянной трубе, а за пределами трубы дома складываются в невозможные узоры.
Я нахожу её в бывшем Доме Культуры. На сцене, под одиноким софитом, который светит не вниз, а вверх, в потолок, где отражается черная дыра.
Она красива той красотой, которой не должно существовать. Лицо её постоянно меняется, как если бы кто-то листал фотоальбом, не останавливаясь. Секунду это лицо моей матери, которую я не помню, секунду – лицо Леи, потом – лицо человека, которого я убил вчера на задании (он пытался склеить разорванное время).
– Здравствуй, вычитатель, – говорит она голосом, в котором смешаны все голоса, когда-либо произнесшие слово «прощай». – Ты пришел вычесть меня из последней реальности, где я еще есть? Из своего воображения?
– Ты нарушаешь баланс, – говорю я стандартную фразу. Но звучит она глупо. В Ржавом секторе баланса нет по определению.
– Баланс? – Она смеется. Смех падает на пол и рассыпается стеклянными бусинами. – Ты знаешь, что Фабрика вас обманывает? Чудодеи и злодеи – это одна и та же химера. Просто одним дали лицензию на сложение, а другим – на вычитание. Но сумма и разность – это две стороны одного нуля.
Она встает. Платье на ней соткано из темноты, которая течет, как вода. Я вижу, что подолом платья она вытерла чью-то память. Там остались разводы – лица, имена, даты.
– Я не хочу тебя убивать, – говорю я. Это правда. Моя рука поет «ля» так громко, что звенит в зубах. – Я просто сотру тебя из этого сектора. Перемещу в небытие.
– А ты знаешь, что такое небытие? – Она делает шаг вперед. Я делаю шаг назад. Между нами возникает напряжение, как между двумя магнитами, повернутыми одинаковыми полюсами. – Небытие – это единственное место, где нет лжи. Фабрика говорит вам, что вы враги. Но если чудодей и злодей встретятся в нужной пропорции, они могут родить не чудо и не зло, а истину. А истина Фабрике не нужна.
Она поднимает руку. На её ладони я вижу маленький кристалл. Внутри него бьется сердце. Не абстрактное – мое. Я хлопаю себя по груди. Там пусто. Когда я вошел в Ржавый сектор, она уже вычла мое сердце из моей грудной клетки. Я не заметил, потому что без сердца я продолжал жить – здесь свои законы.
– Теперь ты – часть меня, вычитатель, – шепчет она. – Или я – часть тебя. Я – это то, что вы отбрасываете, чтобы оставаться «хорошими». Я – ваши отмененные приказы, ваши забытые сожаления, ваши убитые чувства. Я – изнанка Фабрики.
5. Теория катастрофы Леи
В это же самое время Лея сидит в башне Синтеза. Она смотрит на монитор, где отображается мой биоритм. Когда сигнал пропадает (я не чувствую биения сердца, но оно есть в кристалле у Вдовы), Лея делает то, чего не делал ни один чудодей за всю историю Фабрики.
Она начинает складывать меня заново.
Не копию. Не проекцию. Она берет мои старые отчеты, кусочек моей кожи, который остался на её пальце после утреннего прикосновения, и звук «ля», который теперь звучит в пустоте, как радиосигнал с затонувшего корабля.
– Ты будешь злиться, Эйч, – говорит она пустоте. – Но я не могу тебя потерять.
Лея создает пространство, где нет места вычитанию. Она складывает куб из чистого присутствия. Это запрещенная техника. Чудодеям разрешено складывать только то, что уже было утеряно. А она создает то, чего не было. Она становится творцом, а не реставратором. По уставу Фабрики это – высшее злодейство.
6. Диалог
– Отдай сердце, – говорю я. Мой скальпель дрожит. Я мог бы вырезать пространство вокруг нее, отправить её в ничто, но вместе с ней в ничто уйдет и мое сердце. А без сердца даже в этом абсурдном мире я стану не вычитателем, а просто пустым местом.
– А что ты дашь мне взамен? – Она наклоняет голову. Её лицо снова становится лицом Леи. На секунду я вижу в ней ту, которую люблю через стекло. – Ты всю жизнь вычитал. Ты вычитал боль из пациентов, вычитал лишние этажи из зданий, которые рушились, вычитал преступников из статистики. Ты когда-нибудь пробовал что-то сложить?
– Это не моя функция, – рычу я.
– Функция! – Она хохочет, и бусины её смеха впиваются мне в щеки, оставляя порезы. – Ты говоришь как механизм. Фабрика сделала из вас винтики. Чудодеи складывают мосты, чтобы по ним ходило начальство. Злодеи вычитают бунтовщиков, чтобы статистика была красивой. Но никто из вас не спросил: а что, если сложить злодея с чудодеем?
Она подходит вплотную. Я чувствую запах озона и увядающих лилий. Это запах конца.
– Сложи меня, – говорит она. – Не вычитай. Сделай то, на что ты не способен по определению. Возьми свой скальпель вычитания и… сложи.
– Это невозможно. Мой инструмент – для вычитания.
– Инструмент – это всего лишь метафора твоей воли. – Её рука ложится поверх моей, той, что держит скальпель. Её пальцы холодные, как абсолютный ноль. – Ты боишься не того, что не сможешь. Ты боишься, что сможешь, и тогда поймешь: ты никогда не был злодеем. Ты просто забыл, что такое созидание.
В этот момент реальность дает трещину.
7. Вмешательство
В Дом Культуры врывается свет. Не тот, что от софита, а настоящий, плотный, как патока. Это Лея развернула свое пространство. Я вижу её силуэт в проеме. В её руках пульсирующий куб чистого бытия.
– Эйч, отойди! – кричит Лея. – Я создала для нее контейнер! Мы запечатаем её!
Вдова оборачивается. На её лице – не злоба. На её лице – удивление. И боль.
– Она создала пространство из ничего, – шепчет Вдова. – Это же… это же моя старая специальность. До того, как я стала ошибкой. Она чудодей. А делает то, что должна делать злодейка. А ты, злодей, стоишь и смотришь на меня глазами спасителя.
Вдова смеется в последний раз. Но этот смех не рассыпается. Он поднимается вверх, к черной дыре в потолке, и застывает там льдинками.
– Пора разрушить вашу фабрику, – говорит она.
И она делает неожиданное. Она берет кристалл с моим сердцем и вкладывает его в мою руку. А затем она берет мой скальпель – инструмент чистого вычитания – и проводит им не по мне, не по Лее, а по себе.
Но делает это странно. Она вычитает из себя не жизнь. Она вычитает из себя свою функцию. Она удаляет из своей сути понятие «отсутствие». В тот же миг её тело начинает стремительно наполняться. В неё вливаются все те, кого она вычла раньше: лица, голоса, имена, тени. Она раздувается, как шар, вбирая в себя всю изнанку реальности.
– Бегите! – кричит она, и голос её теперь – хор миллионов. – Я вычитаю саму Фабрику! Я вычитаю разделение на чудодеев и злодеев!
8. Новый алфавит
Мы с Леей бежим по Ржавому сектору. Вокруг нас рушатся дома из отмененных законов. Взрываются этические нормы, разбрасывая вокруг искры моральных дилемм. Я сжимаю в кулаке свое сердце. Оно бьется в такт с моей кожей, которая теперь поет не «ля», а сложную, никогда не слышанную мелодию.
Лея спотыкается. Я подхватываю её. Впервые за все время мы касаемся друг друга не через стекло и не кончиками пальцев. Я обнимаю её. Моя поющая кожа встречается с её черным квадратом отсутствующего света.
Происходит взрыв.
Но не разрушительный. Это взрыв смысла. В точке контакта чудодея и злодея, сложения и вычитания, рождается новый элемент. Не ноль. Не единица. Назовем его «икс». Это способность изменять реальность, не уничтожая и не создавая, а переписывая.
Мы падаем на землю. Надо мной – небо, которое теперь состоит не из воздуха, а из прозрачных страниц. Фабрика имени Искупления исчезла. Вместо неё – пустое поле, усыпанное осколками инструментов: скальпелями из тумана, нитями синтеза, кубами пустоты.
– Ты как? – спрашивает Лея. Её голос дрожит.
Я смотрю на свою руку. Кожа поет тихо, но теперь это не сигнал тревоги. Это колыбельная. Моё сердце, которое я так и не вставил обратно в грудь, бьется у меня в ладони, как маленькое солнце.
– Кажется, – говорю я, – мы больше не чудодеи и не злодеи.
– А кто мы? – шепчет Лея.
Я смотрю на поле. Из-за горизонта поднимаются люди. Жители города Н. У них больше нет дермы, поющей сигналы тревоги. У них больше нет черных квадратов на щеках. Они просто люди. Но каждый из них держит в руках какой-то странный предмет: кто-то – кусок цвета, кто-то – сгусток тишины, кто-то – узел из времени.
Они смотрят на нас. Они ждут.
– Мы – те, кто будет учить их новому языку, – отвечаю я. – Языку, где нет приставок «со-» и «раз-». Где есть только глагол «быть».
Я встаю. Лея встает рядом. Я протягиваю ей свое сердце. Она берет его и, не спрашивая разрешения, аккуратно, как чудодей, который наконец-то делает то, что хочет, а не то, что приказано, возвращает его на место. В моей груди тепло.
– Больно? – спрашивает она.
– Нет, – говорю я. И это первая правда, которую я сказал не по инструкции.
9. Эпилог, написанный на полях исчезнувшей фабрики
Через год на месте Ржавого сектора вырос сад. В нем нет деревьев. В нем растут вопросы. Каждый, кто приходит туда, должен ответить на один вопрос, который выберет для него сад. Если человек отвечает честно, вопрос распускается цветком, который пахнет решением. Если человек врет, вопрос превращается в терновник, но не ранит, а просто тихо уходит в землю, чтобы прорасти снова.
Я сижу на крыше бывшей башни Синтеза. Лея перебирает мои волосы. Её пальцы теперь не оставляют на мне ожогов. Моя кожа поет тихую, ровную ноту, которая не мешает, а успокаивает.
– Как ты думаешь, – спрашивает Лея, – мы были злодеями или чудодеями?
– Мы были теми, кто умел складывать и вычитать, – отвечаю я. – А теперь мы просто умеем жить. Это сложнее.
Внизу, в саду, мальчик лет пяти отвечает на вопрос. Я не слышу, что он говорит, но вижу, как из земли вырывается огромный, ослепительно белый цветок. Он раскрывается, и из него вылетает стая бабочек, крылья которых состоят из букв.
Бабочки поднимаются к небу и складываются в слово.
Я не знаю этого слова. Никто не знает. Потому что его только что создали. Оно означает то, чего раньше не существовало: состояние, когда добро и зло перестали быть противоположностями, а стали просто разными способами смотреть на свет.
– Красиво, – говорит Лея.
– Да, – говорю я.
И мы замолкаем. Нам больше нечего вычитать из тишины. Нам есть что в неё добавить.
Конец
P.S. Слово, сложенное бабочками, до сих пор висит в небе над бывшим городом Н. Лингвисты пытаются его перевести, но у них ничего не выходит. Потому что у этого слова нет антонима. Оно – единственное в своем роде. Как и всё, что рождается на границе, где кончаются правила.
