Текст: Дмитрий Шеваров
Когда я приезжаю в Екатеринбург, непременно прихожу в сквер у Оперного театра. Здесь живы белые каменные львы, которые помнят мою маму.
А несколько старых деревьев помнят Евгения Фейерабенда. Он любовался на них в окно и, я думаю, они чувствовали его любящий взгляд. Львы не были ему видны – они стоят по другую сторону от Оперного театра. Какие-то сто метров, но поэт не мог пройти этот путь – он с детства был парализован.
Эта беда случилась, когда ему исполнилось шесть лет. Первые поэтические строки и болезнь пришли к мальчику почти одновременно. Вот как об этом рассказывал Евгений Витальевич в воспоминаниях, рукопись которых он подарил моей маме: «Отец мой был топографом. Однажды я поехал с ним и рабочими в поле. Лошадь, запряженная в телегу, не спеша везла нас по проселочной дороге. Остановились среди поспевающих хлебов около старой березовой рощи. Пока рабочие сгружали геодезический инструмент, я побежал к роще. В обход рощи вела гладкая утоптанная дорожка, по ней приятно было пробежаться. Обогнул я ближний угол рощи и остолбенел. Передо мной был муравейник. Да не простой, какие во множестве встречались мне в тамошних лесах. Огромный, выше меня ростом! Я смотрел на этого удивительного великана и потихоньку начал говорить стихами. Когда мы вернулись домой, я вбежал в дом и попросил у мамы карандаш. Она подумала, что я собираюсь рисовать, и подала мне цветной карандаш. И этим красным карандашом на маленькой бумажке я крупными неуклюжими буквами записал свое первое стихотворение. А в конце лета я заболел костным туберкулезом. Вскоре парализовало ноги. Меня положили в гипсовый слепок и запретили поднимать голову…»
Любовь к мурашам поэт сохранил на всю жизнь. Муравьи были первыми, кто приходил его проведать, когда в июне Евгения Витальевича привозили из центра города на окраину и он по дощатому настилу выползал на лужок. Наверное, только маленькие дети так пристально и почтительно наблюдают за муравьями, жуками и бабочками, как это делал Евгений Витальевич. Стихотворение Фейерабенда «Муравей» Виктор Петрович Астафьев считал одним из лучших в русской поэзии.
Первые стихи 12-летнего Жени Фейерабенда появились в журнале «Костер». Он жил тогда в санатории для детей-инвалидов. В огромной палате стоял вечный гвалт. Было бы здоровье – убежал бы в сад или забрался на чердак. А безногому где уединиться? Только в самом себе. Во время войны Женя писал стихи, терпя холод, голод, страшные боли в позвоночнике. Вместе с мамой Матреной Ивановной он жил в ту пору в хибарке на окраине Свердловска. Отец умер вскоре после автомобильной катастрофы, случившейся в 1936 году.
О папе Евгений Витальевич вспоминал немногое: что тот был топографом, научил ориентироваться в лесу, привил наблюдательность… Вот, пожалуй, и все. Сейчас можно догадаться, отчего поэт был так скуп на сведения об отце.
Виталий Вильгельмович Фейерабенд родился в Бийске в латышской семье, переехавшей в Сибирь в начале ХХ века. Окончив школу прапорщиков, воевал на Первой мировой. Потом вместе с братом Валерианом служил в Белой армии, в составе 8-го Бийского Сибирского стрелкового полка. До конца жизни состоял на особом учете в ГПУ-НКВД как бывший белый офицер. Его сестра Клавдия, учительница, провела в лагере десять лет. Брат Николай, работавший землеустроителем, был расстрелян. Виталий Вильгельмович попал в автомобильную аварию и вслед за сыном стал инвалидом. Умер осенью 1941-го…
В начале 1950-х осторожный Степан Щипачев, руководивший секцией поэтов в Союзе писателей, советовал молодому литератору сменить фамилию. Мол, Фейерабенд звучит подозрительно. «Возьми-ка псевдоним Евгений Уралец. Или вот: Евгений Вершинин...»
После одной из летних встреч с Евгением Витальевичем моя мама записала в своем рабочем блокноте: «Мы говорили почти три часа. Признался, что отвык говорить, молчит целые дни, ведь мать почти не слышит. Литературными учителями называет Гейне и Дмитрия Кедрина. Черемуха, которую он когда-то посадил, разрослась, вытянулась, и к настилу, где он лежит, протянула ветки с ягодами. Перед ним – клетка с сорокой. Банка с цветами. Он протягивает ее мне и дает понюхать – как пахнут флоксы. Бархатцы цветут в ящике. Сбоку – полиэтиленовая накидка от дождя.
– Кто дрова пилил? – спрашиваю.
– Я, ножовкой.
Мать Матрена Ивановна – все ноги в синих венах – носит воду за два квартала. «Мухи не обидит, – это он о матери, – поймает в чае, несет сушить...»
Ни разу не пожаловался на судьбу, просто констатировал факт: «Я пролежал уже 44 года…»
Евгений Фейерабенд умер в 1981 году, незадолго до выхода своей книги в Москве, в издательстве «Детская литература». На обратной стороне титульного листа было написано: «Напишите нам, ребята, понравилась ли вам эта книга…»
С тех пор (а прошло почти полвека!) стихи поэта не переиздавались.
- Рощи, будто огненные стаи,
- Рвутся в небо от студеных рек.
- Туча наплывает,
- Вырастает и таит за пазухою снег.
Муравей
- Уже он чуял –
- Пахнет житом,
- Но, миной скошен наповал,
- Солдат считал себя убитым
- И даже глаз не открывал.
- И, оглушенный,
- Он не слышал,
- Как пушки били за рекой
- И как в норе копались мыши
- Под окровавленной щекой.
- Как ездовые драли глотки...
- Но вот разведчик-муравей
- На лоб солдату слез с пилотки
- И заблудился меж бровей.
- Он там в испуге заметался
- И, энергичен, полон сил,
- Защекотал и затоптался,
- И вдруг –
- Солдата воскресил.
- И тяжело открылись веки,
- И смутно глянули зрачки,
- И свет забрезжил в человеке,
- Поплыл поверх его тоски.
- Вдохнул он глубоко и тяжко,
- И небо хлынуло в глаза...
- И понесла к земле мурашку
- Большая круглая слеза.
* * *
- Вот умирает
- старая рябина,
- Былая гордость нашего двора.
- Она, наверно, этот мир любила,
- Недаром так всегда была щедра.
- Она жила
- Как праздник среди буден,
- И столько ягод соком налилось!
- И вот еще протягивает людям
- Последнюю пылающую гроздь.
* * *
- В морозном сквере за моим окном
- Деревья в иней были разодеты,
- И ты, в зеленой шубке, день за днем
- Там проносилась, как частица лета.
- А после колдовать взялась весна
- И все смешала – радость и обиду.
- И я не смог добраться до окна
- И, значит, потерял тебя из виду.
- И минул год. И сквер перед окном
- Уже не тот, хоть в иней разодет он.
- И той дорожки нет сегодня в нем,
- И тех ветвей, плечом твоим задетых.
- Ты здесь была тогда красивей всех,
- А может, мне красивей всех казалась...
- Прохожие проносят свой успех,
- И радость, и заботу, и усталость.
- И странным представляется мне вдруг:
- Они с тобою проходили рядом,
- А ведь не смотрят пристально вокруг,
- Тебя не ищут погрустневшим взглядом.
- Но грусть, в которой, может, проку нет,
- Прощается влюбленным и поэтам.
- И в сердце у меня остался след,
- Да вот еще в стихотворенье этом.
Лёд
- Ты говоришь одно:
- – Беда!
- И новых ждешь невзгод...
- Так на реке
- в оковах льда
- Зимует пароход.
- Он белым инеем оброс,
- Он растерял тепло.
- И в топке
- Щерится мороз,
- А в бункере –
- Бело.
- И где же стрежень?
- Где волна?
- Но, совладав с бедой,
- Войдет к нему в затон
- Весна
- С ее живой водой.
- А ну-ка в топку уголька,
- И басом воздух рви.
- И вновь
- На трубный зов
- Река
- Откликнется
- – Плыви!
- И ты мужайся,
- Ты гори,
- Готовь свой ледоход.
- И горьких слов не говори –
- Пускай не крепнет лед!
* * *
- Не забуду
- Землю под ногами –
- В теплых травах,
- В бархатной пыли,
- Тропки, что лесами и лугами
- К чудесам обещанным вели.
- Дно речное чувствую ступнями,
- Розовую гальку и песок,
- Грунт лесной, пронизанный корнями,
- Ласку мхов,
- Щетинистость осок.
- Плоское течение асфальта,
- Лысины булыжников седых...
- А ветра зовущие!
- А даль-то!
- Надо жить.
- А как прожить без них?
- Думаю, что даже космонавту,
- Мчащемуся в звездном корабле
- Радостно сознание, что завтра
- Он пешком пройдется
- по земле.
- Нету у меня
- Такой надежды.
- На прохожих глядя из окна,
- Вспоминаю трепетно и нежно
- То, чем в детстве жизнь была красна.
- Снова день работою наполню,
- Вновь стучать машинке на столе...
- Тридцать лет прошло,
- Но свято помню
- Все мои тропинки на земле.
Воздушный шарик
- Улетел зеленый шарик
- Из окошка прямо в дождь.
- Мы в кустах высоких шарим,
- Только где его найдешь!
- Он в саду исчез бесследно.
- — Где ты! Где ты, шарик бедный!
- …Будто слон ногою топнул
- У колючего репья.
- Там, наверно, шарик лопнул.
- Нам он крикнул:
- — Вот где я!
- Вместо шара отыскался
- Лишь один его клочок.
- И зачем он откликался!
- Уж молчал бы, дурачок!
P.S. Это чудесное детское стихотворение Евгения Фейерабенда я нашел не в книгах поэта, а в номере газеты «Вечерний Свердловск» от 30 апреля 1969 года)
