Текст: ГодЛитературы.РФ
У Веры Богдановой, финалистки «Большой книги» и «Национального бестселлера», в марте вышел роман «Царствие мне небесное».
В своей первой книге в жанре автофикшн Богданова соединяет личную историю о проживании онкологического заболевания, параллельном разрыве отношений с мужем и прощании с воспитавшими ее бабушками с прозой о природе и эссеистикой.
На фоне пейзажей средней полосы России — сосновых лесов, полей, реки и дачи — Вера проходит путь от болезни к ремиссии и от обреченного брака к выбору себя, исследуя через синтез документальности и художественного вымысла уязвимость, обретение внутреннего равновесия и связь человека с природой.
21 апреля в 19:00 в Культурном центре ЗИЛ пройдет большой разговор с Верой Богдановой и Наталией Азаровой на тему онкологии «между прозой и поэзией». В преддверии этой дискуссии предлагаем прочитать фрагмент романа «Царствие мне небесное».
Царствие мне небесное : [роман] / Вера Богданова. — М. : Альпина нон-фикшн, 2026. — 256 с.
10
Меня увозят на скорой с легочным кровотечением — как только парамедики слышат диагноз, они велят мне собираться и ждут в коридоре, пока я перебираю тревожный пакет. Боли нет, просто в груди все время булькает и хочется кашлять. Но кашлять мне запретили. Можно только тихонько кхекать, чтобы кровотечение не усилилось.
Лёва уже спит, лежит на спине, раскинув руки и ноги. Я целую его в горячий лоб и спускаюсь в знакомую белую газель. Дежурный врач в больнице осматривает меня.
У вас татуировка, говорит он, слушая мое дыхание фонендоскопом. На туберкулез проверялись?
Я молча протягиваю ему КТ и бронхоскопию недельной давности. Сестра колет мне кровоостанавливающее и велит ложиться спать. Я пробираюсь в палату, в свете, бьющем от двери, заправляю одеяло в пододеяльник, подушку в наволочку, расстилаю простыню. Ложусь и представляю, как наполняюсь кровью. Что, если я захлебнусь во сне?
Что, если опухоль начнет выбрасывать в кровь метастазы и прямо сейчас их разносит по моему телу?
После осмотра, нового рентгена и трех суток в палате хирург подтверждает, что кровоточит опухоль. После биопсии такое бывает. Возможно, она так и будет кровоточить, пока не удалите. Давайте удалим у нас, по квоте, вдруг предлагает он.
Я теряюсь, я не знаю этого хирурга, и больница городская, не специализирующаяся на онкологии. Я пишу профессору, тот предлагает срочно перевестись в РНЦРР, находит окно для операции — уже через два дня. Останешься у нас на Новый год, говорит он, но это ничего.
Я сообщаю местному хирургу, что поеду оперироваться туда, куда и собиралась. Мне почему-то неловко, хоть я никого не обманула и ничего плохого не сделала. Ощущение, будто я поела за чужой счет и теперь сбегаю домой без надежды на еще одно свидание. У хирурга, видимо, ощущение такое же. Без особой радости он меня выписывает и пишет в выписном эпикризе:
Диагноз при поступлении:
Карциноид опухоль верхнедолевого бронха слева. Ателектаз в/доли левого легкого.
Кровохарканье. (D02.2), стадия in situ.
Диагноз при выписке:
Опухоль верхнедолевого бронха слева. Состоявшееся легочное кровотечение средней степени тяжести. (D02.2), стадия in situ.
Жалобы при поступлении: кашель с примесью алой крови.
Находилась на стационарном лечении:
с 14.12.17 по 18.12.17.
На одну ночь я приезжаю домой и перекладываю из одного пакета в другой:
- резиновые тапочки
- трусы
- халат
- полотенце
- принадлежности для ванной
- документы
Пью кровоостанавливающее, уже в таблетках. Ложусь спать, но не сплю. Утром мы едем в больницу.
Вся госпитализация занимает три часа. Сначала я сижу в очереди в регистратуру, затем в кассу — все случилось очень быстро, и получить квоту я бы не смогла — их выдают только на следующий год, а ждать нельзя. Муж ходит за мной молчаливой тенью, он не знает, что делать, и только повторяет, что «все будет хорошо, отрежут, и выйдешь как новенькая». Его оптимизм утешает. Возможно, ему самому страшно, но виду он не показывает — даже когда прощается, благодаря чему я и сама начинаю верить, что все пройдет легко и бояться совсем нечего. Потом меня заводят в комнату в конце коридора, там госпитализации ожидают другие пациенты, один белее другого. Скорее всего, я выгляжу не лучше. У меня забирают верхнюю одежду и обувь, говорят прощаться с мужем — в больнице карантин из-за вируса гриппа, который ходит по Москве.
Все будет отлично, все это ерунда, говорит он еще раз напоследок, и меня уводят.
В палате нас двое: я и моя ровесница С., она готовится к операции на груди. Мне нельзя есть, поэтому я только пью воду. У С. пока только взяли биопсию, поэтому она, немного стесняясь, грызет печенье и пьет йогурт. Я никому не сказала, что у меня рак, признается она. Мама и брат будут слишком переживать, приедут сюда, наведут суету. Я сказала им, что уехала в отпуск.
У нее звонит телефон, и по ответу я понимаю, что это кто-то из родных. С. отвечает, что только прилетела и зашла в номер. Да, все в порядке. Нет, не устала, все хорошо.
И когда ты им скажешь, спрашиваю я. Что, если понадобится химия или лучевая терапия?
Она понадобится, мне уже сказали, говорит она, но разговор с родственниками все равно откладывает.
С. тридцать, у нее нет детей, и она узнаёт насчет заморозки яйцеклеток. Еще ей постоянно звонят с работы, и она сводит одних людей с другими, потому что незаменима и без нее развалится вообще всё. По крайней мере, так считает она.
У С. в отделении есть своя тусовка девочек от двадцати пяти до сорока пяти лет. Их тоже планируют оперировать или уже прооперировали и скоро выпишут. Девочки обычно собираются на кухне, когда та пустует между завтраками, обедами и ужинами. С. знакомит меня с ними, и я сажусь шестой. Перед каждой из них на столе лежит картина на подрамнике, набор пронумерованных баночек с акриловыми красками, стакан воды (один на всех) и тонкие кисти. Девочки рисуют по номерам: на холсте напечатан рисунок, разбитый по цветам, как детская раскраска, и нужно искать номера и закрашивать кусочки. Ты тоже купи себе, говорят девочки. Очень успокаивает.
А у тебя что, спрашивают они.
Я рассказываю и на середине начинаю рыдать — впервые после того, как мне сообщили диагноз. Девочки наливают мне воду, гладят по спине, и мне ужасно стыдно, что я реву при чужих, в общем-то, людях, но сдержаться не могу.
Завтра утром операция, говорю я им. Девочки наперебой рассказывают, что клиника хорошая, что персонал тоже хороший, все будет путем. Я продолжаю реветь, и девочки, переглянувшись, выдают мне кисть и баночку с краской рыжего цвета.
Помоги найти их все, говорят они, и я ищу на одной из картин участки, помеченные нужным номером. Многие совсем мелкие, с четверть моего ногтя на мизинце, и я аккуратно — все-таки не моя картина — заполняю эти точки краской.
Мы молча трудимся, передавая баночки друг другу. С другой стороны коридора, из сестринской, доносится звон ампул. Нам будто снова по восемь лет, и мы тихо рисуем, пока взрослые заняты взрослыми делами: моют полы хлоркой, изучают анализы, стерилизуют инструменты, готовят для нас операционные.
На ночь мне делают укол, «чтобы поспать». Минут десять я гляжу в расчерченный светом потолок, уверенная, что не усну совсем, а после все же засыпаю.
* * *
У нас с девочками до сих пор есть чат, он называется «Новые сиськи». Сиськи — потому что все, кроме меня, лежали с раком молочной железы. Новые — потому что одной мастэктомией дело не заканчивалось. После удаления девочкам создавали груди заново: под мышцу вставляли заполненный физраствором эспандер. Его объем постепенно увеличивали, а спустя еще какое-то время на место эспандера вставляли силиконовый имплант. Обычно имплант устанавливают и во вторую грудь, чтобы они были одинакового размера. Девочки много обсуждали ход этой процедуры — довольно болезненной, делились контактом татуировщика, который «рисует сосок так, что не отличишь от настоящего».
Раз в год наш чат оживает для переклички. Мы по очереди рассказываем о себе — успокоительный ритуал, что жизнь продолжается.
Жизнь и правда продолжилась. П. уволилась и исполнила заветную мечту — открыла кондитерскую с куличами и зефиром. А. развелась. У Л. была агрессивная форма рака. Когда мы познакомились, Л. совсем недавно родила и боялась, что не увидит, как вырастет дочь. Теперь она присылает фото дочери в бальном костюме — та побеждает в соревнованиях по танцам.
С. пропала из чата после курса химиотерапии. Надеюсь, она в порядке.
11
С птицами у меня сложились особые отношения. Если погода и комары позволяют, я могу подолгу сидеть в саду с лесной стороны и смотреть, как низко над землей с места на место перелетает трясогузка, покачивая хвостом. Или как поползень, шурша, спускается вниз головой по сосновому стволу. Или как сойки гоняют белок—те разоряют гнезда. Иногда можно увидеть, как дерутся дятлы. Большой пестрый дятел — птица территориальная, и я много раз наблюдала, как «наш» с писком гонял чужаков по саду, пока те не улетали. Не так давно исследователи из Национального музея естественной истории в Вашингтоне обнаружили, что самцы желудевых дятлов могут устраивать многодневные бои за деревья с «хранилищами» желудей. Они объединяются в группы по три-четыре особи, нападают на соперников и дерутся до победного— или до полного разгрома.
В начале лета молодые птицы часто залетают на застекленную веранду: сперва с любопытством заглядывают внутрь с веток яблонь и сосен, затем решаются, ныряют в дверной проем и после не могут выбраться, сбитые с толку большими окнами по всему периметру. Они мечутся, пища и ударяясь о стекла, а я бегаю за ними, пытаясь схватить так, чтобы не повредить перья и хрупкие косточки — и при этом не упасть самой, споткнувшись о ведро или коробку. Затем бережно несу к выходу и выпускаю. Из-под ладони выглядывает клюв, птица выбирается на волю, немного задерживается на пальце и, встрепенувшись, улетает. Часто она садится на дерево неподалеку и уже оттуда разражается резкой трелью — не надо, мол, меня хватать.
Однажды я услышала писк и шорох в дымоходе. Я притащила стремянку, сбила молотком заглушку, и на меня вывалился серый дрозд. Весь в пыли и паутине, он с криком полетел в спальню, оттуда в гостиную, потом обратно в спальню, спрятался под кровать и бегал под ней, пока Лёва не помог мне его выловить. После я установила на дымоход сетку.
Зимой из леса выбираются синицы. Они летают стайками, сидят рядышком на ветках, прижавшись друг к дружке боками, нахохливаются, поджимают лапки. Ищут свои заначки, разрывая снег у корней. Кладовки они могут устраивать и во мху, и в трещинах коры. Иногда прилетают длиннохвостые синицы и ополовники — так их называют, потому что они похожи на ложку с ручкой. Когда я увидела их впервые, я не поверила, что эти комки пуха с глазами и крошечным клювом реальны — настолько они походили на игрушки. Стоял морозный февраль. Я вышла через заднюю калитку в лес и вдруг увидела, что вся рябина занята белыми птичками.
Они окружили меня, покачиваясь на ветках и явно выискивая на мне что-нибудь съедобное, затем снялись с места и улетели обратно в чащу. В морозы проще выжить стайкой.
