Текст: Сергей Сызганцев (Школа критики. Куратор текста — Сусанна Альперина)/РГ
В программе "Специальные показы" 48-го ММКФ прошла премьера фильма "Эфир" о советской поэтессе и военном корреспонденте Ольге Берггольц. Это заметный дебют режиссеров Алексея Неймышева и Марии Баевой. В ролях — молодые, неизвестные широкой публике артисты: Маргарита Таничева, Даниил Гнездилов, Федор Фролов и другие. Учитывая, что художественных фильмов о Берггольц практически нет — была лента "Дневные звезды" в 1966 году, и больше о поэте не снимали, — новая работа обретает повышенную ценность.
...Тишина. На переднем плане в тусклом освещении студийный ретромикрофон. Включен. Ждет. Из колючей тьмы выплывает бледный овал лица. Короткие светлые волосы, острый сумрачный взгляд. Рано. Еще не время. Нет нужных слов. Нет голоса. Эта сцена появится в фильме еще и еще, и с каждым разом Берггольц в впечатляющем исполнении Маргариты Таничевой подходит к микрофону ближе. "Оля-ля-ля! Какое у вас музыкальное имя!" — отмечает кто-то из героев. Вот только Берггольц не может ни петь, ни высказываться. Право голоса отняли еще до блокады — в годы "большого террора". Но микрофон ждет. Люди ждут. Стоят под огромными громкоговорителями, похожими на слоновьи уши. Шапки-ушанки в снегу. Глаза тоскливо блестят. "Без радио очень страшно, — признаются. — Как в могиле лежать".
В блокаду Ольга Берггольц отказалась от эвакуации и осталась в оккупированном городе. Она не выходила из Дома Радио и почти каждый день читала ленинградцам стихи, позже вошедшие в книгу "Говорит Ленинград". В годы Великой Отечественной войны любовная лирика Берггольц сменила интонацию на более жесткую: "Я говорю с тобой под свист снарядов, / Угрюмым заревом озарена. / Я говорю с тобой из Ленинграда, / Страна моя, печальная страна..." Как и Ахматова, с которой Берггольц близко общалась, она стала голосом народа, связующей нитью между немым ужасом и нежеланием молчать. В блокадных радиоэфирах звучали стихи "Февральский дневник", "Ленинградская поэма", "Никто не забыт, и ничто не забыто", "Твой путь" и другие.
"Эфир" Алексея Неймышева и Марии Баевой нельзя назвать классической биографией, где все события изложены в строгой последовательности. Картина похожа на стилизованную под раннее советское кино компиляцию из фрагментов жизни Берггольц — даже не событий, а вспышек воспоминаний. Зернистый черно-белый видеоряд, призрачно-белые лица, глубокие тени под глазами. На каждом герое — слепок страдания. Отдельные сцены, например в ресторане, где Берггольц читает свой ранний стих "Песнь о пастушонке", похожи на театральную постановку — с клубами папиросного дыма, открытого пространства, несколько гиперболизированной игрой. Четвертую стену ломают пояснительные титры — кто, что и где. Можно заметить перекличку с фильмом "Выготский" Антона Бильжо, тоже представленным на 48-м ММКФ, где титры комментировали происходящее, но только — в ироническом ключе. Здесь же иронией не обойдешься.
Действие фильма охватывает несколько десятилетий жизни Берггольц: от знакомства с первым мужем — поэтом Борисом Корниловым в 1926 году до присуждения Сталинской премии в 1951 году и еще несколько лет позже. Но хронология эта условная. События связаны между собой не столько последовательностью, сколько эмоциональным состоянием Берггольц, которое с самого начала кажется нестабильным. Героиня примеряет на себя несколько ролей — жены, матери, любовницы, наконец, поэта, и каждая ипостась оборачивается трагедией, безжалостно калеча: первого мужа расстреляли, второй умер от дистрофии; обе дочери погибли, третья — скончалась при преждевременных родах во время допросов ("Двух детей схоронила / Я на воле сама, / Третью дочь погубила / До рожденья — тюрьма..."). И только роль народного поэта возносит Берггольц до состояния мессианского утешителя в годы войны. "Нам остается только писать, — говорит первый муж поэтессы Корнилов еще в годы "большого террора". — Молчать и писать".
Молчать в тридцатые годы заставляет неистовый стук в дверь ("Они всех хватают. На всех доносы", — шепчет Берггольц), который повторяется в фильме цепенящим рефреном; в сороковые молчать уже нельзя. Берггольц подходит к давно ждущему микрофону в студии, глядит в камеру и читает стихи, толпа — слушает на улице: "Что может враг? Разрушить и убить. / И только-то? / А я могу любить". Будучи немым от ужаса, сложно раз за разом находить в себе силы говорить, вот и Берггольц в финальной части фильма сбегает — от толпы, от Сталинской премии, от инфернального чекиста, который когда-то жестко ее допрашивал и теперь гнусно поздравляет с наградой. Уставшая, с морщинами и потухшим, безжизненным взглядом, она говорит о себе, отвечая на вопрос поселковой девушки, разглядевшей в ней творческую личность: "Машинистка".
"Эфир" получился в чем-то беспощадным (и для зрителя, и для героини) рассказом о великой Ольге Берггольц, все время находящейся на грани — нервные срывы сменяются алкогольной зависимостью. Но создатели фильма преследуют куда более возвышенную цель, чем без прикрас показать трагическую судьбу советской поэтессы. Слоган фильма — "Судьба, а не голос". Финальный кадр — все тот же ретромикрофон, бледный овал лица героини, острый взгляд. Камера отъезжает — и перед нами уже современная студия, а Ольга Берггольц становится актрисой Маргаритой Таничевой. Затем — бессмертные строки Берггольц, отражающие не только преемственность человеческой памяти, но и связь между кино и жизнью: "Никто не забыт, ничто не забыто". В соотношении с тем, что художественный руководитель картины — Александр Сокуров и эти слова можно применить и к его картине, представленной на фестивале, "Записная книжка режиссера", — звучат они как в стереоформате: многократно усиленно.
