Текст: Дмитрий Шеваров/РГ
- Подвернулась тоненькая книжечка Ломоносова со стихами, и я тотчас выловил строчки «Кузнечик дорогой, коль скоро ты блажен...» и запел, да после одного раза пропел и в другой и, когда пел последние строчки, поклонился душой забытому веку.
- Виктор Лихоносов. Из последних записей.
Чтобы успеть вернуться до полуденного зноя, мы с внучкой поспешили на речку. Навстречу нам вышла серая кошка. Заметив на своем пути что-то живое, она стала хлопать лапой по пыльной дороге. Подойдя ближе, мы увидели, что кошка занята ловлей кузнечика. Тот храбро защищался, но уже обессилел. Я подобрал щуплое сухое тельце кузнечика, отнес его в траву.
…Когда мы вернулись домой, там меня ждало горестное известие: ушел мой Старый Друг.
Это было тем неожиданнее, что накануне позвонили наши общие друзья и сказали, что он идет на поправку. И я приготовил историю, которая бы вызвала его улыбку.
Вот он позвонит и скажет, что наконец-то дома, а я скажу, что дома и стены помогают. И тут в лицах изображу, как пробивался по телефону в госпиталь, где он лежал, а голос на другом конце провода холодно вещал: «Ничего сказать не можем. О состоянии больного сообщаем только родственникам».
И вот тогда я в отчаянии решил назваться родственником. Племянник, думаю, — это в самый раз. Племянники у всех есть. Выдержал паузу в пару дней, опять набираю телефон госпиталя, здороваюсь и надо же — опять тот же неумолимый голос. Называю фамилию моего Старого Друга, рекомендуюсь его племянником из Москвы. Собеседник тут же разоблачает меня: «Даже если бы вы были племянником, я бы вам ничего не сказал, потому что мы имеем право информировать только родственников первой линии…»
Заглянув тут же в Интернет, с печалью узнал: племянники плетутся в хвосте родства — они относятся к третьей линии родства.
Ну а если родство духовное?.. Духовное родство первой линии — его-то какими документами подтверждать?.. «Усы и хвост — вот мои документы!» — вспомнил я мультяшного Матроскина.
Да, эту историю я расскажу моему Старому Другу как веселую байку. Раскрашу ее самыми яркими красками.
Дело оставалось за малым — чтобы моего Старого Друга поскорее выписали из госпиталя.
…Весь остаток дня внучка пыталась отвлечь меня от горя, заманивая в игры, но мне не игралось. Я вспоминал, как мой Старый Друг не расставался летом с фотокамерой, и неутомимо фотографировал вокруг себя все, что казалось ему прекрасным: ветхие домики, древние храмы, стариков, лошадей, коз, телят, деревья, облака, реки, озера, цветы и старинные книги.
Когда он приезжал ко мне и располагался на ночлег, я, зная, как он нежно и страстно любит книги о старинной жизни, гордо доставал ему с полок все новые мемуарные издания. Он окружал себя ими со всех сторон и читал до глубокой ночи, а, может, и до утра.
Друг мой говорил громко и певуче, поскольку плохо слышал. А когда рассказывал, то плавно переходил к пению, вспоминая к месту то арию из оперетты, то казачью песню. Так матери, убаюкивая младенца, чередуют сказку и колыбельную.
А рассказывал он чаще всего о маме своей. Да, было ему уже за восемьдесят, а он все горевал о маме, будто она ушла вчера, а не тридцать лет назад. Горевал и винился, и воскрешал маму, будто с ней, а не с нами, беседуя.
Утром мы с женой собирали его в обратный путь, в далекий южный город. У него почему-то всегда вместо чемодана было три-четыре, а то и пять мелких сумок и пакетов, в которых мирно соседствовали книжки с кружками, пачки газет с пачками печенья. Сумки и пакеты выглядывали из каждого угла, и собрать их воедино было невозможно — он вечно что-то забывал у нас и потом я слал ему вдогонку посылки.
Еще вспомнилось, как в феврале я встретил его у выхода со станции Савеловской, как обычно нагруженного сумками с книжками, и мы поехали к нам домой на электричке. Был час пик, но нам удалось найти свободную скамейку. Мой друг когда-то очень любил Москву, ее возбужденную повсеместную суету, гудящие как ульи книжные магазины, гремящее метро, старые переулки с поленовскими храмами. Сейчас он смотрел на утомленных и нервных пассажиров, погруженных в мобильники и планшеты, и, похоже, не узнавал тех москвичей, которых знал когда-то.
— И как вы тут живете, Дима? — спросил он вдруг.
Я пожал плечами.
— Мне жаль вас. Россия такая необъятная. Есть бунинский Елец. Есть моя Бутурлиновка. Есть ваша Вологда… А вы здесь… Это же мука.
Я вздохнул, не зная, что ответить. А он продолжал: «Нет, я вас понимаю… Я тоже когда-то летел на крыльях в Москву. Тут был Твардовский. Тут был Казаков. Тут был Домбровский. Тут были старшие мои братья, к которым я спешил приникнуть. Вот съезжаемся на какой-нибудь съезд писательский и в крошечный номер гостиницы «Россия», представь себе, набиваются: Витя Потанин, Женя Носов, Витя Астафьев, Вася Белов, Валя Распутин… И чуть не до утра — о Толстом говорят, о Бунине, о Константине Леонтьеве, о войне, о том, как жить и писать так, чтобы не срамиться. Я все слушал, впитывал, вдыхал и назад к себе в Краснодар летел, оглушенный и озаренный…»
Был вечер, за окном темно, мы заговорились, и я пропустил свою станцию. Вышли на чужой платформе, мела сырая метель. Полчаса ждали электрички, чтобы вернуться. Старый Друг мой кротко глядел на меня, безалаберного, а я, заговаривая свою вину, балагурил, пытаясь развлечь гостя...
Как стыдно мне было, что заставил старика таскаться лишнее время по платформам. Он стоял под косым светом фонаря, как солдат Белой гвардии. Его худая фигура, не потерявшая стати, заиндевевшие усы, длинное, как шинель, пальто...
Эта история с пропущенной станцией была не единственным испытанием, в которое попадал мой друг, приезжая к нам в гости. Однажды летом, отправившись его встречать, я заторопился и захлопнул дверь, позабыв ключи дома. В результате полдня мы общались, сидя на скамейке у нас под подъездом. Лишь к вечеру мы попали в квартиру. Я судорожно заварил чай, кое-как накрыл стол.
У друга моего был билет на вечерний поезд. Мы пошли провожать его. Дорога на станцию шла вдоль пруда через заброшенный юсуповский парк. Навстречу нам шли на пляж полуголые дачники и дачницы.
Возле храма мы постояли у некрополя Николая Борисовича Юсупова. Некрополь и дорожка были щедро усыпаны березовым осенним листом.
— Как я вам завидую: вы живете в имении князя Юсупова! Счастливцы молодые!..
В траве за княжеским надгробием устало и монотонно молился кузнечик.
КЛАССИКА ЛИХОНОСОВА
«Осень в Тамани»
«Брянские»
«Люблю тебя светло»
«На долгую память»
«Чалдонки»
«Наш маленький Париж»
«Волшебные дни»
«Записи перед сном»
«Афродита Таманская»
«Les regrets»
«Русская скорбь»
