Текст: Максим Артемьев
Одно из лучших стихотворений позднего Бродского – «Посвящается Чехову» (1993). Оно запоминается сразу наизусть, расходится на цитаты. Например, у нас в семье часто повторяется его первая строка – «Закат, покидая веранду, задерживается на самоваре». Исключительная сила и точность эпитетов и наблюдений Бродского здесь проявляются во всей силе.
В своей переписке со Львом Лосевым – другом и исследователем Бродского, я как-то упомянул о «Посвящается Чехову», и он рассказал любопытную подробность: «Стихотворение о Чехове, действительно, замечательное. Я когда-то писал о чеховских мотивах у Бродского и поэтому, когда Бродский прочел мне это стихотворение по телефону, я даже попросил его посвятить его мне, но тут же взял свои слова обратно – было бы «Посвящается Чехову. Посвящается Лосеву».
Стихотворение режет глаз своим утрированным эротизмом, оно сексуально навязчиво, и представляет чеховских героев через призму «полового вопроса», говоря языком начала прошлого века. Как пишет критик Андрей Степанов: «Чеховские персонажи нарочито снижены, они не мечтают о будущем и не сожалеют о прошлом, не любят и не страдают, а только пьют чай, играют в карты и томятся похотью», «все чувства и кризисы центрального героя у Бродского сосредоточены только на нереализованной похоти».
О стихотворении писали немало, и я в том числе. Поэтому сегодня остановлюсь на том, чего еще не касался.
Не знаю, случайно у Бродского так вышло, или это плод его внимательного чтения Чехова, но «в блюдце с вареньем – муха» и «Легче прихлопнуть муху» – это попадание в точку. Мухи – очень важная деталь у Чехова, они переходят у него из рассказа в рассказ. Я планирую написать об этом отдельную статью, а пока что просто отмечаю воспроизведение чеховского мотива, который, одновременно, и для Бродского характерен, вспомним его «там сахарный песок пересекаем мухой» или стихотворение 1985 года, которое так и называется «Муха». Так что если искать чеховские мотивы у поэта (см. далее), то они – вот.
Бродский уделяет большое внимание в небольшом стихотворении (невольный каламбур) одежде героев, чтобы их костюмы точно соответствовали описываемому времени – «Крахмальная блузка», «под шелестящей юбкой», «в коломянковой паре», «расстегнув тужурку», да и «в одних чулках». При чем все очень метко – блузка «глухо застегнута у подбородка», юбка шелестит – я уже как-то писал об этих шелестящих шелковых юбках и платьях XIX-начала XX вв., которые составляли звуковой фон эпохи. Пара не какая-нибудь, а коломянковая (Коломянка — плотная гладкая ткань полотняного или саржевого переплетения – ред.). «Крахмальная блузка глухо застегнута у подбородка» – викторианская асексуальность одежды рубежа веков. Но «У Варвары Андреевны под шелестящей юбкой ни-че-го». Противопоставление застегнутости соблазнительному отсутствию нижнего белья (наблюдение, скорее, из конца XX века, когда вся парадигма одежды поменялась).
Если вернуться к мухам, неизбежно собирающихся у отхожих мест, то «Эрлих, возясь в дощатом сортире с поясом» – это не просто продолжение темы «низкого», грубо-материального, того, что Чехов опускал, и что Бродский вставляет не то в пандан, не то как вызов, но также продолжение чеховской традиции. Если брать не его художественные произведения, а письма, то эта тема там присутствует – «Сделал открытие, которое меня поразило и которое в дождь и сырость не имеет себе цены: на почтовых станциях в сенях имеются отхожие места. О, вы не можете оценить этого!» Или: «Но, предупреждаю, ватерклозета нет; есть нужник, немножко лучше коршевского. Холодно в нем, но не очень».
Так что, по большому счету, Чехов ничего не пропускал, и, если кому-то чего-то у него не хватает, он всегда может заглянуть в его переписку. Это же касается и табуируемой эротической проблематики, недаром в советское время его письма печатались со стыдливыми троеточиями.
В красоте слога Бродский вступает в соперничество с Чеховым самым близким к оригиналу образом. «Рояль чернеет в гостиной, прислушиваясь к овации жестких листьев боярышника» – «Вижу вот облако, похожее на рояль. Думаю: надо будет упомянуть где-нибудь в рассказе, что плыло облако, похожее на рояль». Чехов усмотрел сходство рояля с облаком, Бродский продолжил ассоциативный ряд.
«Посвящается Чехову» построено на противопоставлениях, с использованием «но». Пройдемся по строфам. «Но чай остыл или выпит». «Дурнушка, но как сложена! и так не похожа на книги». «Но стоит ли?» «Но правда». «Но любит ли Вяльцева доктора?» «Но трудно». Однако заканчивается стихотворение синтезом, когда предшествующие противопоставления снимаются: «В провинции тоже никто никому не дает».
В нем замечательные аллитерации – «прихлопнуть муху, чем отмахнуться», «с погасшей трубкой, Вяльцев шуршит газетой... под шелестящей юбкой», «Пригожиным... на кожаном диване... и от жары вообще. Пригожин сдает, как ест, всем животом», «протирая платком пенсне». Есть очень сложные ассоциативные связи – «Душные летние сумерки, близорукое время дня... в дальнем конце аллеи... протирая платком пенсне. Но правда: близкое в сумерках сходится в чем-то с далью, и Эрлих пытается вспомнить, сколько раз он имел Наталью Федоровну во сне». Близорукость утверждается через пенсне, через «близкое в сумерках»; «дальний конец» переходит в просто «даль», а глагол «сходится» имеет продолжение в «имел», поскольку оба глагола обладают переносными смыслами, в которых их используют, и схождение близкого с дальним в сумерках уподобляется обладанию во сне.
«Деревья со всех сторон липнут к распахнутым окнам усадьбы, как девки к парню» и «у вяза, проникшего в частности к Варваре Андреевне в спальню». Тут помимо метафор, так сказать, первого порядка – деревья уподобляются столпившейся сельской молодежи, вяз – тайному наблюдателю, присутствуют и более изощренные. «Липнут» вызывает ассоциацию с липой – по аналогии с вязом, «вяз» – продолжение ряда с «липнуть» через «вязать». «Девки к парню» – усиление темы любовного влечения, господа томятся, не реализуя, а у крестьян все естественно и просто
«От жары вообще» и «проникшего в частности» – типичные слова-паразиты Бродского, которыми он придает своему языку оттенок отчасти формальный, отчасти ироничный, здесь звучат отголоски ленинградской филологической школы Михаила Красильникова и его друзей. Из того же ряда любимое Бродским «ихний» – «у ихних ворон и крон», и «кажется ихним голосом». Просторечье помогает избавиться от лишней серьезности. «Ни-че-го» – также частый прием у Бродского по рубке слов дефисом, вспомним «Тень воз-вращается» из «Мексиканского дивертисмента». «Ворон и крон» – пример слияния аллитерации со смысловым содержанием, вороны живут в кронах, но они и созвучны.
«И хор цикад нарастает по мере того, как число звезд в саду увеличивается, и кажется ихним голосом» – здесь, помимо красоты сравнения, апелляция к древним мифам о превращениях (метаморфозах) различных героев в звезды и созвездия, Прокны, Филомелы и Терея в птиц и т.д. И от звезд Бродский плавно переходит к «Как в космосе», заканчивая этими словами стихотворение, вынося действие в усадьбе на вселенский вневременной уровень. Уже больше нет ни «предчувствия авиации» («Вишневый сад» закончен через несколько месяцев после первого полета братьев Райт), ни «направленья Германии». (Еще одна аллюзия – на Пруста с его направлением к Свану и «у Германтов», происходящих от прогулок в разные стороны от усадьбы как раз в те времена).\
Но в целом стихотворение, написанное как пародия на чеховские пьесы, для поэта необычно. Почему Чехов? Почему пародия? Бродский к Чехову, как истинный последователь Ахматовой, был, мягко говоря, равнодушен. Как он писал в стихотворении «Шорох акации» – «А. П. Чехов претит» (вышеупомянутая статья Лосева – скорее, высасывание из пальца чеховских мотивов, которых у поэта нет). И зачем избирается позиция «разоблачения» чеховской драматургии? Точнее, ее дополнения тем, что, по мысли Бродского, Чехов не посмел сказать вслух. Что подтолкнуло Бродского к такому выбору сюжета? Мне кажется, я нашел ответ на вопрос, волновавший отечественных исследователей.
В марте 1985 года в Чикаго в Гудмен-театре (Goodman Theatre) был поставлен «Вишневый сад» в переводе-переработке известного ныне драматурга и режиссера Дэвида Мамета. В том же году эта адаптация была издана отдельной книгой с предисловием Мамета «Заметки о «Вишневом саде». И постановка, и переработка вызвали определенный шум; фирменный стиль Мамета в США называют «Mamet-speak» – агрессивные, рубленые диалоги с обилием нецензурной лексики. Нетрудно представить, чтò получилось из «Вишневого сада» под таким пером. Но еще больше откликов получило его небольшое эссе о пьесе, предсавыенное в виде предисловия (годом позже оно вошло в его сборник эссе). Там Мамет выдвинул провокационный тезис – «Пьеса представляет собой серию сцен о сексуальном влечении, и в особенности о нереализованном сексуальном влечении» (The play is a series of scenes about sexuality, and, particularly, frustrated sexuality). И заканчивается эссе так – «Два человека, находящихся в конфликте, каждый из которых пытается удовлетворить свою неисполненную сексуальную потребность (two people at odds – each trying to fulfill his or her frustrated sexuality).
В последовавшей полемике кто-то из театральных критиков Мамета поддержал, кто-то ополчился против него. Постепенно дискуссии перешли с газетных страниц в академические издания. Бродский к тому времени уже почти пятнадцать лет проживал в Америке и занимался преподаванием литературы. Думается, полемика не прошла мимо него, поскольку его стихотворение написано словно иллюстрация теорий Мамета – тут тебе и засилье эротических мотивов, и сниженность образов. Накладываются и время, и сюжет. Причем отклик последовал не сразу (1985 – 1993), Бродскому надо было «переварить» концепцию Мамета, добавить что-то своего (стихотворение хорошо ложится на привычную образность Бродского с его антисентиментальностью, нарочитой приземленностью взгляда), а, может, об адаптации и теориях американского драматурга он узнал с опозданием.
Как бы там ни было, на случайное совпадение это не похоже. Живи Бродский в Париже, а еще лучше, – останься он в России, можно было бы поверить в случайность. Но когда видный американский литератор запускает полемику о чеховской драматургии под углом воинствующей сексуальности, и когда несколько лет спустя русский эмигрант, ставший гражданином США, вхожий в нью-йоркские литературные круги, получивший звание поэта-лауреата Библиотеки Конгресса, активно пишущий на английском, сочиняет стихотворение о чеховских героях пьес под тем же самым углом, в простое совпадение поверить трудно.
Мамет и Бродский вращались примерно в одних кругах – и географически, и профессионально, и знание о теориях первого вторым вполне допустимо.
Кстати, в 1985 Мамет стал сооснователем в Нью-Йорке театральной труппы Atlantic Theater Company. А в стихотворении есть еще один «ключик» к Нью-Йорку. Дважды в нем упоминаются цикады – «Взятые наугад аккорды студента Максимова будят в саду цикад» и «И хор цикад нарастает». Но какие цикады в России? В чеховских усадьбах? Еще Случевский писал:
- Вышла Груня на леваду...
- Под вербою парень ждал...
- Ионийскую цикаду
- Им кузнечик заменял.
А вот в Нью-Йорке, куда к тому времени переселился Бродский, цикады «появляются каждое лето, обычно в июле и августе. Их характерный монотонный треск можно услышать в Центральном парке, зеленых зонах Бруклина, Квинса и других районов». Поэт, кстати, жил в Бруклине. Так что деталь из окружающей его обстановки поэт, сознательно или бессознательно, перенес в стихотворение.
Думается, без шумихи вокруг Мамета Бродский вряд ли бы обратился к чеховским мотивам. Театр Чехова – не без помощи его племянника Михаила, с успехом преподававшего в США «Систему Станиславского» – давно уже присвоен американцами и они распоряжаются им безо всяких церемоний. Теннесси Уильямс, например, переделал «Чайку». Русскоязычный американский автор Джозеф Бродски занимал достаточно скромное место на местной театральной сцене, несмотря на свои премии и звания. Напиши он на английском эссе о Мамете для нью-йоркского журнала, его бы не услышали. И он решил обратиться к русской публике на родном языке. Это был единственно верный выбор, стихи Бродскому всегда удавались лучше эссеистики и критики. Получилось в высшей степени оригинальное произведение, лежащее в русле его творчества, вполне ему адекватное.
Я уже хотел на этом закончить, но подумал – ведь стихотворение можно прочитать не как иллюстрацию идей Мамета, не как адекватную Бродскому пародию на Чехова, но как критику из серии tongue-in-cheek в адрес самого американского драматурга. Это как бы Чехов шиворот-навыворот по новейшим лекалам, доведение до абсурда модернистских теорий, которые поэт не признавал. Подобная многозначность и неопределенность текста – свойство подлинного таланта.
А стихотворение нарочито туманно – мы не можем ни сосчитать число его персонажей, ни установить связи между ними. Герои переходят один в другого, и сливаются с известными личностями – прием уже из позднего Джойса времен «Поминок по Финнегану». Эрлих – он и статуя «в дальнем конце аллеи», и «Петр Ильич», т.е. Чайковский, и Пауль Эрлих, изобретатель сальварсана – средства от сифилиса, и даже сам Бродский. «Меня?» – смущается деланно Эрлих, протирая платком пенсне» – и «Марина смугло покраснела и сказала: «Ну вот, приеду я туда, а он побежит за первой же юбкой». И совершенно так же покраснел Иосиф, напряженно слушая мой пересказ этого разговора несколько месяцев спустя в Мичигане, и хмыкнул как-то неловко: «Это я-то побегу за юбкой…» «Спросить, что ли, доктора о небольшом прыще?» – и «Настоящий мужчина должен переболеть триппером – хотя бы ради верного взгляда на женщин». «Думает Эрлих, возясь в дощатом сортире с поясом» – и «В уборной человек отделяет Я от не-Я». Первая цитата из воспоминаний Лосева, следующие две – из мемуаров Дмитрия Бобышева.
