Текст: Сергей Князев
В декабре 2026 года исполняется 90 лет Юлию Киму. Заранее, как известно, не поздравляют, но готовиться к празднованию солидной даты тоже нужно солидно.
Так, в петербургском издательстве «Вита Нова» в серии «Рукописи» в юбилейный для автора год вышел сборник Юлия Кима «Своим путём», куда вошли тексты песен разных лет, стихи, либретто мюзиклов и прочие сочинения — от 1950-х до наших дней.
Сколько можно понять, в подготовке этого the Best of Юлий Черсанович принимал самое непосредственное участие: каждый раздел книги (а их полтора десятка) предваряют комментарии автора, написанные специально для этого издания, а проиллюстрировавший книгу петербургский художник Василий Голубев в короткой заметке признается, что автор неожиданно оказался «строг, въедлив и суров…».
Всем нам известен Ким как поэт-остроумец, но немалую часть его избранного составляет автобиографическая проза, которая интересна и как авторский комментарий к биографии и текстам Юлия Кима, и сама по себе. Барды – они ведь потомки древних сказителей? Такова и повесть «Путешествие к маяку», герой которой московский учитель Михайлов (alter ego рассказчика, понятно), вопреки рекомендации другого великого шестидесятника, возвращается в прежние места, на Камчатку, где когда-то работал по распределению после окончания педагогического три года — и возвращение это растянулось на десятилетия…
Фрагмент повести Юлия Кима «Путешествие к маяку» публикуется с любезного разрешения издательства «Вита Нова».
Юлий Ким. Своим путём: Избранное / Составление Н. В. Дельгядо и Ю. Ч. Кима.
Иллюстрации В. А. Голубева. Статья Н. Л. Елисеева.
СПб.: Вита Нова, 2026. — 520 с.: 32+1 ил.
Михайлов на Камчатке бывал не однажды. Первый раз — после института, в 59-м. Последний — в 95-м. Как поётся в одной его песенке:
Цифры переставилися, только и всего.
Правда, в песенке он шутил по поводу другой пары: «56–65». Развенчание Сталина и воцарение Брежнева.
- Было пятьдесят
- Шесть —
- Стало шестьдесят
- Пять.
- Как умели драть
- Шерсть,
- Так и будем шерсть
- Драть.
В нашем же случае симметричными датами обозначаются 36 основных лет взрослой жизни моего Михайлова, главный период, от молодого дядюшки (в 59-м как раз народился племянничек) до пожилого дедушки. В 95-м внучке Ксюшке стукнуло три годика, и молодая бабуля повезла её на всё лето в любимые Шишаки, отпустив Михайлова на любимую Камчатку. Бабуля уважала в муже эту его пронзительную любовь — правда, не без ревности.
Уж очень ярко озарялось его лицо при воспоминании. Ей хотелось побольше таких озарений по её, а не по камчатскому адресу. При этом она знала, что Михайлов не женщину вспоминает, а именно «тот уголок земли». Таким образом, формально говоря, она ревновала его к Корякскому национальному округу.
Далеко-далеко, на северо-востоке... хотя, что сейчас далеко?
И тем не менее, тем не менее. Это до того далеко, что на краю тундры, среди морошки и свежих следов медвежьих, можно вдруг набрести на стройную колонию вполне аристократических тёмно-лиловых ирисов. До того далеко, что на беспечное твоё пение сплываются нерпы — интеллигентные животные, наделённые музыкальным слухом. Конечно, петь надлежит, дождавшись полного штиля и достаточно громко. Тогда, глядишь, там и сям сквозь зеркало вод и повысунутся усатые матрёшки. В этой-то прекрасной глуши и оказался Михайлов сразу после института.
Посёлок среди людей зовётся Анапка — по названию ближайшей речки, и не подозревающей, что близ субтропической Анапы у неё имеется тёзка, впадающая совсем в другое море. Юридически же посёлок именуется «Ильпырский» — по названию ближайшего острова. Это такое длинное и пустынное плато со скалистыми краями, усеянными разнообразной птицей. Из посёлка в профиль Ильпырь напоминает задремавшего сивуча, с маячком на прикорнувшем в воде носу. Маленькая башенка с огненным бессонным глазом. И в ночь, и в бурю, и в туман. Теперь-то он всё, отморгался.
А тогда ещё как моргал. Чем неотразимо действовал на романтическое сердце и зазывал Михайлова к себе, как загадочный гном, и зазвал, а как же. Трижды ходил он туда, с учениками и без, и эти походы на край света запомнились ему как особенно счастливые праздники жизни и стали сами этаким маяком для дальнейших мечтаний, и с середины 60-х попасть опять на Ильпырский маяк сделалось для него делом чести. Были две неудавшихся попытки, с большими перерывами между — теперь это была третья, с высокой степенью вероятности.
От Ильпыря серой ниткой тянется песчаная коса — ласкательное: кошка, — к берегу расширяясь и приподнимаясь над морем как раз достаточно, чтобы разместить на себе посёлок, с причалом, холодильником, цехами, складами, с клубом и школой, с тремя рядами жилых бараков вдоль двух улиц и пятью общественными сортирами на морской стороне на 20 очков каждый. «Анапочка моя», — как поётся в одной из московских песенок Михайлова. За Анапкой коса кончается — дальше идёт дикая тундра, вся в речках и круглых болотцах, широко подходя к подножью цепочки невысоких сопок, так нежно тающих в закатном солнце.
С первой же встречи тайный яд камчатских очарований помаленьку начал своё естественное дело, и через год, вернувшись в Москву с твёрдым намерением поступить в аспирантуру, где его уже с нетерпением ждали, Михайлов внезапно занимает огромную сумму, едет в кассу, берёт билет, летит в Питер (Камчатский), летит в Оссору, нетерпеливо дожидается катера, выходит на Ильпырский пирс и — буквально! — припадает к земле. Ну, не то чтобы распластался на грязном щебне, а всё ж таки, как бы мимоходом поклонясь, дотронулся кончиками пальцев до щебёнки-то, дотронулся, сентиментальный мой.
Он счастливо учительствовал подряд три года в этой забытой Богом школе с шестью всего классными комнатами с печным отоплением, от души потрудился, от пуза поплясал — но заскучал всё-таки, захотел домой. Написал поэму, где чёрным по белому:
- Уж я не сам по улице иду,
- А улица сама мне ноги движет.
- Уже давно, как брюки на заду,
- Обтёр я очи обо всё, что вижу.
- Сегодня то ж, и завтра то ж, и вечно то ж,
- И обрастёшь родимой грязной шерстью,
- И, одичалую слюну придерживая челюстью,
- На дуре женишься иль горькую запьёшь.
Пришла третья весна, началась навигация, вдоль побережья засновал, заискрился «Изумруд» — пассажирский теплоходик, и собрался Михайлов, и попрощался с Анапкой своей, как ему казалось — навсегда, и пошёл «Изумруд» по пологой волне, понёс в Москву, к маме, сестре, друзьям, к неведомым трудам и песенкам и, возможно, к любви, в конце-то концов, ибо на Камчатке много было радостей, за исключением этой.
В Москве проблем с работой не было. Имея сто друзей, имел среди них Михайлов и Ряшенцева Юрия, у которого соседка по лестничной площадке была Нинка — для других Нина Георгиевна, директриса школы, расположенной в пяти минутах от Кремля и просто впритык к Моссовету.
— Нинк, — сказал Юрка. — Хочешь хорошего словесника?
— А есть?
— Вот такой! Стихи сочиняет.
— Охо-хо, — вздохнула Нинка. — У меня как раз один такой уходит. Стихи сочиняет, а успеваемости — ноль.
— На этот счёт не беспокойся. Три года стажа на Камчатке, вечерняя школа, ты что. Лучшие показатели по Корякскому округу.
Что было чистой правдой. Показатели эти хотя никто и не проверял, но что у Михайлова тяжёлые двоечники вырастали в приличных хорошистов, без запинки писавших «аккомпанемент» и «интеллигенция», — медицинский факт.
(А уходившим поэтом был действительно замечательный поэт Саша Аронов, тогда уже известный на всю Москву, а впоследствии получивший именную рубрику в знаменитом «Московском комсомольце».)
Таким образом, по мановению рока, Михайлов мой перенёсся через одиннадцать тысяч километров из промозглой тундры времён мезозоя прямо под священные стены Кремля, в пятиэтажную роскошную показательную школу, которую хотелось именовать гимназией. Классных комнат здесь было множество, и в каждой из них могло уместиться камчатских три. В высокие окна доносились пёстрые звуки мегаполиса, а не бесперебойные накаты океана.
Рядом располагался Моссовет, а не поссовет, в 6-м классе училась внучка Кагановича, в 10-м — сын народного артиста Любезнова, шефом школы был Центральный Телеграф, — однако на второй неделе Михайлов с удивлением заметил, что существенной разницы между папуасами Камчатки и пижонами улицы Горького нет — ни по части глубокомыслия, ни по линии красноречия. Девицы, конечно, одевались пошикарнее, это да.
Нет-нет, что говорить — хорошо, складно началась и покатилась московская жизнь, и новые встречи, и старые друзья, — но тут же неотвратимо засвербело, заныло, а там и тяжко навалилось то, что иначе и не назовёшь, как — чудовищная ностальгия. Достала Михайлова Камчатка. Вот ведь и работа, и друзья, и Москва, — а он локти себе грыз от тоски по Анапке. Письмо за письмом летели туда, как встревоженные чайки, — и ни звука оттуда. В октябре не выдержал — телеграфировал: почему молчите? В ноябре пришёл наконец ответ от учащегося Толика с сообщением о том, что «всё у нас по-прежнему», и плохо скрытым удивлением: что это вы? Живёте в Столицеродины, а требуете здешних новостей. Что может быть в Анапке интересного? «Да всё! — кричала душа. — Всё! И погода, и природа, и кто напился, и кто подрался, и кто заболел, и кто выздоровел!» Чуть не со слезами читал-перечитывал эти полторы странички, кляня автора за скупость красок и лаконизм, — чему сам же учил, чего твёрдой рукой и добивался от учащихся в борьбе с грамматическими ошибками. А Толик был у него первый ученик.
Но вот откликнулись и Ваня, и Саня, отлегло немного — но немного. И все два дальнейшие года, при благополучнейшем течении жизни, при том, что ширился и креп его песенный успех, настолько, что уже и в кино его позвали — сочинять и сниматься (и он сочинил и снялся), — при всём при этом могучий магнит, зарытый, вероятно, под Ильпырским маяком, неумолимо тащил его к себе — и вытащил. И даже любовь не удержала. (Но утащила обратно.)
Довольно долго не замечал он её, хотя и не вылезал из их дома: Пётр, её отец, целиком поглощал внимание. Колоритный был человек, и всё пространство заполнял своим колоритом. Ей тогда было всего ничего, как раз такие и сидели за партой в классах у Михайлова. Правду сказать, среди них водились барышни чрезвычайно привлекательной наружности (куда уж там некоторым черноглазым мышкам), так что влюбчивое сердце моего героя не раз взволнованно ёкало.
(Хотя никто, никто на свете не сравнится с первой красавицей Анапки — несравненной Алей Илясовой, перед чьей красотой меркли самые роскошные камчатские закаты, роскошнее которых только туркменские. Иерусалимские будут пожиже.)
Влюбчивый взор остановился на Петиной дочке летом в Крыму. Для начала взору пришлось ослепнуть. Петя с женой и дочерью, и Михайлов с ними, неспешно двигались по Южному берегу — из Ялты в Алушту, оттуда в Коктебель, — и на одном из берегов черноглазая мышка продемонстрировала умение обращаться с медузами. Быстро и точно подвела она ладонь под медузью волнующуюся спину и с шумным плеском вынула из воды этот студень с присосками и, покачав блюдо перед носом Михайлова, с шумным же плеском шлёпнула свой улов в воду. Все брызги с ядовитых присосков достались Михайловскому носу. Как будто хлестнули по глазам матёрой крапивой — не той, весенней, что нежно мнётся в пальцах, как бархат, и годится в щи, а той, уже седой, как ведьма, которая жалит одним своим видом. Взор тут же и ослеп. Михайлов взвыл и кинулся на берег промывать свои карие очи, а промыв, увидел перед собой очи чёрные, те самые, и в них было столько смеха, виноватости и заботы, что влюбчивость немедленно проснулась — и вскоре процвела.
День, когда они поцеловались, был ясный. Море за Меганомом тихое. Меганом — мыс живописный, за ним открывается посёлок, тогда он назывался Орджоникидзе, лет через пятнадцать там будет колупаться в воде их маленькая дочка Туська. А пока они гуляют за Меганомом, по почти пустынному берегу, ища, где бы всё-таки совсем уединиться. Гуляют они втроём: с ними неотвязно — её подруга, встреченная здесь накануне. Подруга — постарше, постройнее, поэффектнее, да что: роскошная двадцатилетняя красавица, в расцвете светского успеха, и словно бы имеет некоторые виды на Михайлова, — может быть, просто потому, что оказалась одна, а уж кому-кому, но не ей положено страдать от одиночества. Так или иначе, она с ними с утра неотлучно, и вот они гуляют, ища уединения, и в том числе от неё, а она, это чувствуя, никак отставать не желает. И они так и идут, втроём, молодые, загорелые, и вот остановились. Здесь берег делает загиб, укрывающий их отовсюду, внутри этого кармана шелестит море, а из него невдалеке торчит круглая блестящая макушка какого-то древнезелёного каменного айсберга.
Черноглазая мышка — да нет, какая мышка — счастливая семнадцатилетняя наяда, первый разряд по плаванию кролем, торпедой пошла к каменной макушке, за ней пустился и он своим любимым стилем: на правом боку с сильным отмахом левой, а их спутница осталась сидеть на берегу, несколько растерявшись от нескрываемой поспешности, с какой её покинули друзья.
Наяда ждала его у камня, и, когда он присоединился и отдышался, они нырнули.
Зелёная глубина мерцала и, колеблясь, вспыхивала. Какие-то длинные нити, рыбки, медуза висит, маленькая и дружелюбная.
Он прислонился спиной к камню, она показалась внизу, он сделал руки кольцом, и она всплыла к нему в объятие, и они поцеловались.
Вынырнули, ослеплённые, огляделись и кинулись в пучину снова.
Подруга смотрела, как они ныряют, смотрела, потом заплакала и пошла домой.
Они заметили, стало неловко, закричали: «Эй! Эй! Подожди!» — она продолжала идти, они пустились к берегу, догнали её, пошли вместе. Но уже всё изменилось.
Это произошло в августе, а в сентябре Михайлова ждали на Камчатке. Так не вовремя свалилась на него долгожданная любовь.
Вовремя, вовремя. Всё равно с Камчаткой надо было покончить, избыть эту треклятую ностальгию. Ну и в конце концов правильно было дать человеку спокойно доплыть до аттестата.
Справить 18-летие, а там уж и замуж... Ну и не мешало испытать чувство на прочность. Испытатель, блин. Наоборот всё вышло. Не он, а его испытывала любовь, с первой минуты, как самолёт ушёл с Домодедова ввысь, и, конечно, любовь победила.
Он прибыл в любимую Анапку, землю по прибытии не лобызал, маяк легко отложил на весну. И сразу же стал писать письмо за письмом — в Москву! В Москву! К началу занятий он опоздал, по старой дружбе учителя накидали ему часов, чего только он не преподавал, разве что не труд и физкультуру, лишь бы полная ставка, — но особо не халтурил, а просто половину, например, анатомии пускал под диктанты.
Он сбегал в тундру с ночёвкой, он искупался в ноябрьской воде, он опять пожил при печке, подышал угольным дымком, так напоминающим запах мочи, походил в общественные сортиры на морской стороне, омываемые очистительным прибоем. Он сочинил и поставил две песенных композиции, с большой претензией на первое место в области, он вволю попил спиртика и покушал икорки — он словно экстерном сдавал экзамен на тридцать три камчатских удовольствия.
Анапка отпускала его — и тем сильнее звала Москва. Всю эту осень и зиму Михайлов ждал почты и отправлял её. Всё время что-нибудь писал: письма, стихи, рассказы, песни. Стихи — только ей, только об одном, до последней строчки, в нетерпении перебирая ножками.
- Отворите мне темницу!
- Дайте мне сиянье дня!
- Белокаменну столицу!
- Черноглазую девицу!
- Ведь она там ждёт меня!
- Ждёт!
- Ждёт —
- И весь резон.
- Все проекты и отсрочки,
- Как пустые коробочки,
- К чёрту выброшены вон!
- Вон!
- Больше ни к чему
- Ждать.
- А сколько можно счастье
- Звать?
- Проклятое ненастье
- Мне устроило тюрьму...
Он уже всё себе толком организовал: заказал и получил фальшивую телеграмму о мамином нездоровье, на этом основании уволился, — его особенно и не держали, так как нагружен был не по специальности; артисты его сидели на чемоданах — лететь в райцентр, петь песни и забирать награды с прицелом завоевать и область, а уж оттуда — кому куда, а нам в Столицуродины. Но:
Четвёртый день Полтавский бой
- Бушует посреди Анапки.
- Разбойный свист, кошачий вой —
- Срывая провода и шапки,
- Восток, и северо-восток,
- И север — рвутся друг на друга,
- Сплошной крутящийся поток,
- Неистовствующая вьюга.
- Скорей, скорей бы! Не надо почты — лишь бы самолёт.
- Я приду к тебе смеясь,
- Я приду к тебе рыдая,
- Я приду к тебе, родная,
- Разодетый, точно князь,
- В рубище, в овечьей шкуре,
- Тихим ангелом впорхну —
- Я все двери распахну
- И ворвусь, подобно буре!
- Дуй, ветрище, дуй, смерд!
- Вой, подлец! Реви, иуда!
- Всё равно я скоро буду!
- Или смерть.
Что значит неподдельное чувство.
Ан-2 прилетел, забрал, в районе спели «Осеннюю путину» и «В защиту мира», всех потрясли, но в область опоздали, сорвала им пурга первое место, и в Питер Михайлову было лететь одному. Ладно. Артистов его дорогих встречным ветром отнесло назад, в прошлое — ладно, даёшь Елизово, аэропорт, лайнер пошёл ввысь.
Он прилетел в Москву, никому не сказавшись, 31 декабря, днём, а вечером уже звонил в заветную дверь. Она открыла ему.
Столько счастья и света никогда ещё ему навстречу не сияло.
Как только она получила аттестат, они поженились. Жизнь их совместная сложилась не сразу, центробежные силы давили так, что узы трещали и лопались по швам, однако не лопнули, и однажды они дружно удивились: как! Неужели уже двадцать пять лет? Серебряная свадьба, однако.
А что же Камчатка? А она так и осталась для Михайлова пожизненным магнитом, только теперь это была ровная постоянная тяга, а не болезненный психоз с целованием почвы. Осталась единственная маниакальная идея — добраться до Ильпырского маяка, если ты честный человек…
