Текст: Виктория Васенкова, главный специалист РГАЛИ
Семён Исаакович Кирсанов, при рождении носивший фамилию Кортчик, появился на свет в семье известного в городе модельера женской одежды. Уже в детстве, учась в классической гимназии, мальчик начал писать стихи, которые сначала прятал в тетрадях, а позже, в 1920-е годы, примкнул к одесскому «Коллективу поэтов», где господствовали вкусы Эдуарда Багрицкого и Валентина Катаева. Однако юного Кортчика уже тогда больше привлекал Велимир Хлебников и его идеи словотворчества.
Решающей встречей стало знакомство с Владимиром Маяковским. Когда в 1924 году Маяковский приехал в Одессу, молодой поэт прочел ему свои стихи и получил одобрение. Маяковский, всегда чуткий к новой поэтической крови, разглядел в невысоком, худеньком юноше огромный талант. Он стал активно поддерживать Семёна, публиковал его в журнале «ЛЕФ», приглашал в совместные поездки. Существует легенда, что однажды, когда его протеже после выступления долго не отпускали со сцены, Маяковский воскликнул: «Ну какой ты Кортчик? Ты настоящий Кирсан!». В переводе с калмыцкого «кирсан» означает «ловкий», «быстрый» — и это прозвище как нельзя лучше подходило поэту с его стремительным ритмом и словесной акробатикой. Отсюда родился псевдоним, ставший впоследствии и фамилией: Кирсанов. В 1926 году Кирсанов переехал в Москву, где его приняли в лефовскую среду. Жизнь в столице была непростой: он голодал, спал на скамейках у Кремлевской стены, но уже в 1926 году вышла его первая книга «Прицел. Рассказы в рифму», а за ней последовали «Опыты» и нашумевшая поэма «Моя именинная», которую Маяковский часто напевал наизусть. Так начался путь одного из самых ярких и противоречивых поэтов советской эпохи, человека, чье творчество всегда балансировало на грани между официальным признанием и обвинениями в формализме.
Творчество Семёна Кирсанова поражает своей многогранностью и неутомимым экспериментаторством. Пусть он и был учеником Маяковского, но пошел гораздо дальше своего учителя в области формальных поисков, создав уникальную поэтическую систему. Его ранние стихи полны футуристического пафоса, игры со словом, звукоподражаний и неологизмов. Вспомним хотя бы его знаменитое стихотворение «Буква М», написанное в 1935 году в честь открытия московского метро, где практически все слова начинаются на эту букву: «Мчимся, метём, мимо метелей...», — это был настоящий поэтический трюк, демонстрация безграничных возможностей языка. Однако Кирсанов не был бы большим поэтом, если бы его творчество сводилось к одной лишь игре формы.
В середине 1930-х годов в его поэзию врывается глубокий, пронзительный лиризм, связанный с личной трагедией — смертью первой жены, актрисы Клавдии Бесхлебных, которую он ласково называл Золушкой. Туберкулез унес ее жизнь в 1937 году, когда ей было всего тридцать лет. Это горе перевернуло душу поэта. Он писал стихи, полные боли и отчаяния, и лучшим из них стала «Твоя поэма». Произведение, посвященное ушедшей возлюбленной, настолько искренне и трагично, что даже Константин Симонов, который прежде не принимал Кирсанова, признался, что эта поэма глубоко его взволновала и перевернула привычные представления об ее авторе. В ней не было формальных ухищрений — только голос человека, потерявшего самый важный ориентир в жизни. Кирсанов писал: «Я дома не был год. Я не был там сто лет. Когда ж меня вернул железный круг колес — записку от судьбы нашел я на столе, что Золушку мою убил туберкулез...». Эти строки, простые и пронзительные, стали одним из самых сильных лирических откровений в русской поэзии XX века. Поэт до конца своих дней не мог забыть Клавдию, и эта душевная рана постоянно давала о себе знать в его поздних произведениях.
В годы Великой Отечественной войны Семён Исаакович, как и многие советские писатели, ушел на фронт военным корреспондентом. Он участвовал в тяжелых боях под Новгородом, попал в окружение, был контужен, но продолжал писать. Именно в это время он создал свой знаменитый солдатский лубок «Заветное слово Фомы Смыслова, русского бывалого солдата», который издавался миллионными тиражами и пользовался огромной популярностью в окопах. Кирсанов придумал собирательный образ простого русского солдата — невысокого, с хитринкой, с усами, который давал практические советы: «Думаешь, пуля — птица, на живого не садится?.. Достань каску, окрась каску. Если халат бел и чист, тебя на снегу не заметит фашист». Сам поэт говорил, что Фома Смыслов — это он сам, его альтер-эго, его «эпос», как он его называл. В годы войны Кирсанов нашел свою уникальную форму — рифмованную прозу, которую впоследствии академик Михаил Гаспаров назовет его главным изобретением. Он считал, что создал новую систему стихосложения, где рифмы не членят текст на строки, а возникают неожиданно, как украшение, соединяя большие темы с неторжественной, почти разговорной интонацией.
После войны Кирсанов продолжал творить, несмотря на постоянные обвинения в формализме, которые преследовали его всю жизнь. Он написал поэму «Вершина», где в форме короткого, чеканного двустопного ямба рассказал о восхождении альпинистов на Пик Коммунизма, и в этой поэме, несмотря на ее пафосный советский сюжет, критики снова усмотрели формальный эксперимент. Однако Семён Исаакович уже был признанным мэтром. В 1951 году он получил Сталинскую премию третьей степени за драму «Макар Мазай», что, безусловно, укрепило его официальный статус. Но, даже получив практически все регалии, он не переставал искать. В годы хрущевской оттепели он снова обратился к сложным поэтическим формам: палиндромам, анаграммам, фигурным стихам. Он печатал свои эксперименты в журнале «Наука и жизнь», удивляя и даже шокируя читателей. Так, в стихотворении «Икар снов…», написанном за год до смерти, двадцать четыре строки представляют собой анаграммы его псевдонима:
- Икар снов —
- Кирсанов.
- — Красив он?
- — Рискован!
- В крови нас,
- вон — искра!
Он умел быть разным: то серьезным философом, рассуждающим о жизни и смерти, как в цикле «Больничная тетрадь», то легким и ироничным, как в песнях, написанных на его стихи. Кто не знает мелодию «У Черного моря» в исполнении Леонида Утёсова или проникновенную песню «Эти летние дожди» на музыку Марка Минкова? Его стихи становились шлягерами, они звучали с эстрады и по радио, делая его имя известным даже тем, кто не интересовался серьезной поэзией. Леонид Утёсов как-то сказал Кирсанову: «Твоя песня сделала меня большим и счастливым певцом. Я никогда не смогу с тобой расплатиться», — на что поэт с улыбкой ответил: «Так уж и быть, будете у меня в вечном долгу».
Кирсанов был не только экспериментатором, но и щедрым наставником для молодых поэтов. Он помогал Евгению Евтушенко, которого считали его подражателем, а Андрей Вознесенский искренне называл себя его учеником. Именно от Кирсанова Вознесенский воспринял тот самый «стремительный ритм», который стал визитной карточкой поэзии шестидесятников. Кирсанов умел разглядеть талант в других, не боялся соперников и всегда был открыт для нового. Его дом в Лаврушинском переулке был местом притяжения для многих известных деятелей искусства, но, несмотря на внешний блеск и признанный успех, он всегда оставался одиноким в своей внутренней трагедии. Поэт тяжело пережил расставание со второй женой, а затем, в 1963 году, у него обнаружили рак горла. Последние девять лет жизни Кирсанов жил с осознанием близкой смерти, но это не сломило его творческий дух. Наоборот, он работал с невероятной интенсивностью, как будто пытался наверстать упущенное время. В то время были изданы сборники «Зеркала», «Дельфиниада», подготовлено к печати четырехтомное собрание сочинений, которое вышло уже после его смерти. В «Больничной тетради» Семён Исаакович писал о болезни, о боли, о прощании с жизнью, но даже в этих стихах сохранял мужество и ту самую «словесную акробатику», за которую его ругали и хвалили. Он играл словами, но эти игры звучали не легкомысленно, а пронзительно-трагично: «С тихим смехом „навсегданьица!“ — никударики летят…», «Боль больше, чем бог», — писал он, цепляясь за последнее живое слово. Даже в самом конце он оставался верен себе, утверждая, что «смерти больше нет», потому что остаются его стихи.
* * *
Личный фонд Семёна Исааковича Кирсанова, который хранится в Российском государственном архиве литературы и искусства под номером 1819, невелик: 15 единиц хранения, которые охватывают период с 1909 по 1949 год. Среди них — четыре рукописи стихотворений (1932–1940), а также автобиография и автобиблиография поэта, датированные приблизительно 1932–1933 годами. Особую ценность представляет альбом «С. Кирсанов», составленный А.Е. Кручёных, в который включены стихотворения «Диалог о гонораре» (1928) и «Разговор с Петром Великим» (около 1929 года) с рисунками самого Кирсанова, включая автопортрет 1930 года. В альбоме также содержатся два портрета Кирсанова работы М.М. Синяковой и 19 фотографий поэта — как индивидуальных, так и в группах с Н.Н. Асеевым, О.М. Бриком и другими, датированных 1909–1931 годами. Хотя в собственно личном фонде Кирсанова документов немного, подлинники многих его произведений сохранились в других архивных фондах, куда они поступали в процессе подготовки к публикации. Значительное количество рукописей находится в фонде Государственного издательства «Художественная литература» (ф.613), а также в фондах редакций журналов «Знамя» (ф.618) и «Октябрь» (ф.619).
