ФУНКЦИОНИРУЕТ ПРИ ФИНАНСОВОЙ ПОДДЕРЖКЕ МИНИСТЕРСТВА ЦИФРОВОГО РАЗВИТИЯ, СВЯЗИ И МАССОВЫХ КОММУНИКАЦИЙ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ

Премия Андрея Белого – 2026 «Поэзия». Гиф-бидермайер

Обзор претендентов в поэтической номинации самой независимой из российских литературных премий: Валерий Земских, Николай Звягинцев, Антон Азаренков, Анна Родионова, Дарья Мезенцева, Ростислав Русаков

Текст: Никита Бочаров

Обзор поэтического шорт-листа Премии Андрея Белого (для простоты – ПАБ) этого года хочется начать с констатации общих тенденций для всей, в особенности молодой, поэзии и удивительных, на первый взгляд, параллелей с «Лицеем»: по сути, мы стали свидетелями появления нового бидермайера, и это магистральный стиль всего десятилетия.

В случае с «Лицеем» новый бидермайер оборачивается тем, что периодически можно назвать его народным крылом; в основном из-за гиперфиксации повседневности в духе дачных циклов, понятных рифм «Wi-Fi» с чем-нибудь ещё, буквальной ностальгии по детскому саду, быстросчитываемых формул написания текста, литературных отсылок на книги «Рипол-Классик» и проч. (здесь и далее сразу оговоримся, что мы никого не ругаем).

В случае ПАБ перед нами предстаёт изысканная и, как бы даже ни хотелось избежать этого слова, высокохудожественная сторона магистрального стиля.

У нового бидермайера общие сюжеты: парки, брожение по улицам, цветы, микронаблюдения, уютные комнаты, прогулки, поездки… Иными словами, всё то, что как раз определяло классический бидермайер в немецкоязычных странах XIX столетия: созерцательность и медитативность.

При этом ключевое отличие нового бидермайера в его высоком изводе, как это видно в ПАБ, — метаморфоза читателя во фланёра. Мы повсеместно наблюдаем — в том числе и за пределами шорт-листа, от «Осени…» Михаила Бордуновского до постановки Сергея Кизаса на стихи Фёдора Сваровского — феномен пространственной синестезии поэтического смысла, когда сам текст начинает разворачиваться как физический ландшафт, где читатель бесцельно бродит. Конечно, стоит отметить, что пространства, выбираемые поэтами для созерцания, — и разнообразны, и осовремененны; более того, как мы это увидим ниже, отражают стиль жизни того или иного автора: от кабинета с древностями до апартаментов с ночным студийным освещением.

Новый бидермайер, или же гиф-бидермайер, — стихи воспринимаются в некотором роде как объект, призванный навсегда запечатлеть и проигрывать, как гиф-анимацию, ускользнувший момент, — не феномен одного 2026 года.

Он уходит корнями в историю неподцензурной словесности, и неслучайно магистральный стиль столь отчетливо манифестирует себя именно в ПАБ — он зарождался внутри того самиздатовского круга, силами которого премия когда-то и создавалась, и на его орбите. Книга Валерия Земских «Давеча сейчас» здесь смотрится как памятник одному из истоков.

Критики описывают поэтику Земских как «абсолютную социальную отстраненность», «закрытость от сиюминутных раздражителей», «философскую невозмутимость» — подобно тому, как это происходило в XIX веке у ключевых авторов австро-немецкого бидермайера, например, в филигранной тихой лирике Эдуарда Мёрике.

Главным героем здесь провозглашается Время, а сам метод прочтения превращается в фиксацию «текучести реальности, когда статика равна смерти». При этом это оформляется как «путевые заметки странника во Вселенной» (возвращаясь к пространственной синестезии), где повседневный быт сплавлен с одиночеством Карповки, холодной квартирой и репейником.

Валерий Земских, "Давеча сейчас"

  • СПб.: Алетейя, 2026.

  • Что это я
  • Да вовсе не ты
  • Не страдай
  • Тебе не по силам
  • Я бы и рад
  • Но не чувствую облегчения
  • Словно застряла горошина в горле
  • И ни туда ни сюда
  • Это ль причина
  • Взвалить на себя чужое
  • Взгляни как стекают капли
  • По стене
  • Наутро проснётся солнце
  • И ни следа на камне
  • Знаю что ветер развеет пепел
  • Не сегодня так завтра
  • Пусть тебя это не волнует
  • Струны натянуты
  • Кто-то играет
  • В переходе метро
  • Брось монету в шапку
  • Если бы откупиться
  • Но что взамен
  • Те же всходы
  • Репейника вдоль тропы
  • Как во сне не знаешь
  • Куда повернуть
  • Хоть секундой раньше
  • Торопился
  • Пытаясь вскочить на поезд
  • Тебе ль объяснять
  • Что земля кругла
  • И напрасно мчаться
  • Чувствуя как она из-под ног уходит
  • Уходит
  • Что это я
  • Заболтался
  • За окном помесь заката с зарёю

Уединенный жест бережного обживания малого пространства десятилетиями вызревал в питерском подполье, но огромную роль в формировании этого ландшафта сыграл и московский миф с его тотальной переработкой повседневности у лианозовцев и концептуалистов: после них современная поэзия стала работать с категорией банального как с самоценным эстетическим материалом, напитав ею оптику нового бидермайера.

Разумеется, речь идёт не о буквальном воспроизведении поэтических практик австро-немецкой поэзии двухвековой давности, а о паттернах и структурных перекличках.

Помимо фланёрства и пространственной синестезии, мы бы отнесли сюда новые формы резиньяции: камерность и этика самоограничения приводят к тому, что стиль гиф-бидермайера вымывает не просто прямые, но содержательно контркультурные и авангардные высказывания, при этом форма (точнее — вёрстка, оформление, работа с переносом строки и проч.) может быть сколь угодно (не)экспериментальной.

Новый магистральный стиль составляют абсолютно разные школы, и это особенно ярко видно в сборнике избранного Николая Звягинцева "Шестая свобода" — давно состоявшегося автора, выпускника МАРХИ. Его поэтика описывается через «акмеистическую линию монтажной композиции», где «фрагментарные ассоциации упакованы в рамку невесомой силлабо-тоники». Главное критическое определение его метода — «предустановленная гармония, уравнивающая в правах любые элементы реальности ради целостности ландшафта». Этот архитектурный подход к стиху важен именно как точка структурного совпадения с прошлым: текст здесь работает на создание безопасного, созерцательного и глубоко гедонистического пространства.

Здесь всё великолепно: сам сборник прекрасно оформлен, а отказ от скучной хронологической структуры придает избранному объёмное дыхание.

Николай Звягинцев, "Шестая свобода. Избранное"

М.: Территория ноль тысяч, 2026

  • При выезде на Бронную вам может показаться,
  • Что собственное тело, будто порция письма,
  • Лишается пробелов, колонтитулов, абзацев,
  • Сигает, как монета, в музыкальный автомат.
  • Рассыпчатая музыка желает достучаться,
  • А воздух растворился в окружающих вещах.
  • Становятся прозрачными осенние перчатки.
  • Такого я на пляже никогда не ощущал.

Стихи Антона Азаренкова доводят изящество нового бидермайера до предела. Это мелодичная, контурно красивая, эстетская и ни разу не душная поэзия. Невольно вспоминаешь линию, что тянется от пастернаковского кинематографического пейзажа к затяжной элегичности конца XX века. И при этом некая общая меланхоличность снова структурно отсылает нас к германоязычной литературе начала XIX столетия: за внешней безоблачностью и медитативностью почти всегда стоит осознание хрупкости гармонии и тоски. С одной стороны, здесь чувствуется безупречная филологическая выучка и верность большой традиции, с другой — современные ритмы и оптика человека, существующего внутри актуального контекста. В целом не хватает огромного, прямо поверх обложки: “Для услады глаз и ушей искушённого читателя”.

При этом ПАБ исторически выстраивала свою репутацию на поиске инаковости. Азаренков на этом фоне кажется автором не отсюда: тяжело представить, как его награждают яблоком и беленькой.

Антон Азаренков, "Мы спим с открытым окном и какие нам снятся сны"

М.: Стеклограф, 2026

  • Одни на зимнем пляже, на намыве,
  • как будто отвоёваны у тьмы,
  • две неподвижные фигурки — мы ли
  • стояли там или уже не мы?
  • Белел пейзаж, расчерченный по смете,
  • невдалеке поблёскивал ЖК;
  • вокруг, как смерть, как то, что больше смерти,
  • чернела ночь. Ещё два-три шажка,
  • и начиналось северное море —
  • широкое сплошное ничего, —
  • замёрзшее, балтийское, прямое,
  • и ты, дрожа, смотрела на него.
  • Зачем мне это слышать (Боже, хватит!) —
  • подлёдный гул, утробный этот треск,
  • под одеялом съёжившись в кровати,
  • нательный свой прикусывая крест?
  • Хоть чем-нибудь, хоть фоткой на мобиле
  • посередине вечной мерзлоты, —
  • подумаешь, ну были мы и были.
  • Точней, была единственная: ты.

Корни нового бидермайера, безусловно, лежат не только в естественном желании авторов укрыться от безумий последнего десятилетия, как в своё время в созерцательность уходили из-за наполеоновских войн — события энгодичной давности, вероятно, послужили лишь триггером для кристаллизации явления.

Огромное количество ярких литераторов было системно воспитано проектами в духе «Вавилона» и «Новой карты русской литературы», но речь не только о них; ещё в 2017 году вокруг Премии Аркадия Драгомощенко, идеологически близкой к ПАБ, шли масштабные дискуссии о премиальном процессе и о том, что новаторская поэзия незаметно обретает мета-текст. Естественно, мета-текст не существует в виде памятки, как писать актуальную поэзию и быть легитимным автором, но так или иначе в него пытались попасть молодые (и уже не молодые) авторы. Это тоже определило, как выглядит гиф-бидермайер, и определенно заслуживает отдельного фундаментального исследования. Быть может, подобная монография по социологии актуальной поэзии со временем даже попадёт в номинацию «Гуманитарные исследования» ПАБ.

Анна Родионова, "спектр"

М.: Новое литературное обозрение, 2026

[red-moon-desert.jpg]

  • Стороны света до мимикрии,
  • перевёрнутые следы экзотики.
  • Непривычки небесных тел.
  • Трассировки взгляда ответственных ниток,
  • касавшихся этого мира до нас.
  • Непристойная универсальность.
  • Если тело встроено в цифровой композит,
  • каким зрением он обернётся?
  • «Африка» с линиями разметки
  • о разземлении.

Если другие авторы шорт-листа так или иначе обустраивают свои созерцательные кабинеты и дачные веранды, то книга Анны Родионовой «Спектр» выходит на принципиально иной уровень разговора. Именно на её победу в этом сезоне хочется сделать ставку: она демонстрирует актуальность в самом лучшем смысле этого слова, выводя новый бидермайер в гиперграфическое описание прекарного лайфстайла. Кроме того, комментарии Никиты Сунгатова и Анны Глазовой оставляют приятное впечатление и действительно расширяют поле толкований «Спектра».

Родионова предлагает новый способ работы с языком креативного класса и цифровым бытом. В первую очередь обращает на себя внимание использование англицизмов. Оно сопровождается тонким переносом самого семантического ядра заимствованного слова. Не менее свежо выглядит архитектоника текста: поэтическая строка здесь освобождена и напоминает где-то презентацию, где-то журнальную верстку, где-то маркетинговый материал. Мультимедийный характер письма подкрепляется через иллюстрации, переданные через закавыченные названия графических файлов. Родионова предлагает читателю запустить процесс репрезентации в собственном воображении. Границы текста размываются и ставятся под сомнение: где начало произведения, где его финал, а где текст работает с категорией предтекстуального? Если убрать или заменить условный [autumn.jpg] на реальное изображение или перевести все иностранные заимствования на русские корни, останется ли текст тем же текстом или это будет новое произведение?

  • Тягучие, горючие нитки, неестественность — и свободный
  • синапс, апсайклинг сам по себе. Синоптики. Первые медиа.
  • Ничьи пехотинцы в холодной воде и место, которое
  • не может остаться прозрачным — по крайней мере,
  • по краям перекрестка, в ли ́пе, руке, направленной
  • просто так.

Виртуальное и материальное прорастают друг в друга через мультимедийность, полимедийность, трансмедийность; взаимопроникновение кода, ландшафта и сознания. Родионова выходит на зелёную повестку, но прежде всего как городской житель, как прекарий; само говорение в её текстах похоже на бытописание маркетолога, удалёнщика, словом, просто человека, который не делит неделю на пять и два, но ничего не передано в лоб; и это экология как устойчивое развитие, экологичное общение, win-win стратегии и абсолютная горизонтальность, функционирующая по законам тенсегрити Бакминстера Фуллера, где жесткость уступает место натяжению и балансу всей системы; для Родионовой горизонталь – это децентрализация.

При этом этот текст, несмотря на бумажное книжное издание в институциональном «НЛО» нужно воспринимать вне традиционного формата бумажной книги – это экслитературное произведение. Это не про чтение вслух. Даже не про чтение глазами. Точнее не только про них. Это поэзия, которая запросто ретранслируется и как живой голос в галерее современного искусства, и как подстрочник к медиапроекту, и как сценарий к перформансу, и, опять же, как то, что образует фиджитальное пространство. «Спектр» мог бы запросто стать закадровым текстом к недавно вышедшему в прокат документальному «Лесу» или любому другому зелёному фильму с сильной операторской работой. И даже больше; такая литература идеально ложится в формат цифрового коллектикума, существующего исключительно в виде распределенной электронной записи, где материальный носитель больше не довлеет над смыслом.

  • Думаю, текст в чем-то работает схоже. Когда мне
  • говорят, что эти слова не понятны, я соглашаюсь.
  • Мне до сих пор непонятны многие тексты, но это
  • не мешает мне их воспринимать. Мельчайшие
  • интраакции (Барад) оставили в них отпечаток,
  • касаясь меня, даже когда я не могу этого отследить.
  • Они гладят обратную сторону зрения: тихий танец
  • текстов по ту сторону глаз; электричество,
  • для которого не нужно условие входа.
  • (А здесь начинаются молнии.) Подстерегать трепет,
  • заметить его в материальных сетках — в треке,
  • в парке. Волокно вместо ткани, уставшей драпировать,
  • обертывать, распускать — такой текст. Множество
  • языков, которые спрятали, но не от жадности,
  • а от нелепой любви, в поле электростатической ветки,
  • выросшей вместо селекции, в насмешку.

Читая Родионову, стоит отметить, что гиф-бидермайер технически впитал в себя весь лингвистический экстрим и деконструкцию последних десятилетий. Это изысканная форма, но авангардно-изысканная (верлибр перестал восприниматься как хаос), где каждый автор ищет язык, определяющий именно его индивидуальный стиль жизни. У Родионовой Dinggedicht, то есть бидермайеровское внимание к деталям, переходит к поимке микро-психологических и нейролингвистических нюансов («мельчайшие интраакции … касаясь меня, даже когда я не могу этого отследить»), сближая её с поэзией Евгении Сусловой.

При всей гиперграфической фиксации быта, пусть и экспериментально оформленного, примечательна дистанцированность от описания грубой телесности, агрессивной сексуальности или прямого описания насилия; хотя в послесловии Глазовой отмечается работа с пространством утопического и политического, не только у Родионовой, но и во всём поэтическом шорт-листе ПАБ темы эти звучат крайне келейно, размыто, в десять-двадцать дымовых завес. То, что у авторов XIX столетия выводилось как das sanfte Gesetz, то есть кроткий закон и транслируемая через тишину нравственность, в современной поэзии трансформируется в этичность и новую этику, прежде всего, поэтического текста и взаимной коммуникации. Отсюда же желание избежать вертикальности, официоза и исторической громкости: здесь заканчивается этика (читай: это неэкологично = безнравственно).

Книга Дарьи Мезенцевой в этом ряду выглядит как разглядывание старинных вещей, антиквариата и памятников ушедших цивилизаций.

Поэзия Мезенцевой по большей части сигнализирует о своем присутствии в актуальном поле через узнаваемые маркеры: это филологическое караоке. Однако именно здесь читателя ждет самый живой и подкупающий поворот. «(не)прямые речи» по-настоящему раскрывается там, где в ткань стиха прорывается аристофановский комизм. Как только автор начинает шутить, кабинет её древностей (а Дарья преподаёт древние языки) оживает — и начинает неизменно напоминать чудачество самого фиктивного Готлиба Бидермайера, по которому был назван стиль.

Чувство юмора и тонкая самоирония становятся главным спасительным элементом этой поэтики, мгновенно приковывая к себе внимание.

Автору определенно необходимо объединиться с Ростиславом Амелиным, известным по «Античному рэпу». Идеальным перформансом стал бы их дуэт, где Амелин за синтезатором распевает свои этрусские мистификации в духе «РУАННАНАН ООНГ ЛУЛУЛМАН», а Мезенцева вторит ему чистым сопрано: «БРАКС БРЕКЕКЕС КВАКС КВАКС», ну и потом – припев два раза.

Дарья Мезенцева, "(не)прямые речи"

СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2026

AQUA ALTA

  • ведь мы в местах, где чудища страшнейшие
  • весна такого цвета что
  • ут консекутивум
  • налево посмотришь направо
  • всё чин-чирик
  • складно по белому
  • синему красное
  • булькает всякое
  • разное
  • пузырится
  • вена такого цвета что
  • бы не/ут финале
  • громозвучная аква
  • в детском пенале
  • ножик бумажный
  • лука пачоли
  • стружка фигурки
  • персефоновы пчелы
  • прочее страшный
  • мракс
  • брекекекекс
  • квакс квакс

Завершает поэтический шорт-лист книга Ростислава Русакова, чья фигура неотделима от издательских и культурных инициатив другарни «ШАЛАШ» и журнала «Волны». Траектория Русакова — это тот самый случай, когда выделить автора хочется в рамках номинации «За заслуги перед литературой», оценивая весь масштаб его присутствия.

Тексты в сборнике «▢▢▢▢▢▢» — поэзия праздношатающегося: она про парки, про Тбилиси, про Москву; это поэзия медленной жизни. К этим стихам действительно хочется возвращаться, они обладают редким магнетизмом, здесь снова и снова срабатывает феномен пространственной синестезии, и тем не менее причина, почему мы считаем, что конкретно в этом шорт-листе Русакова жюри выделяет за деятельность, а не за поэзию — наличие гораздо более контемплятивных поэм, вводящих читателя в транс созерцания; но они не входят в вышедший сборник.

Ростислав Русаков, "□□□□□□"

М.; Тбилиси: Другарня ШАЛАШ, 2025

  • В овраге последняя капля
  • не может упасть — ну, помоги же этому
  • слову оказаться услышанным. Между гигантов
  • ходит тлеющая надежда на осень, опрокидывается
  • залпом дальний гудок проезжающей вереницы, фоном —
  • нескучное лето блестит на титановых скобках
  • провожающей школьницы. Вот бы шаг
  • продлить, вот бы только — протянуть
  • эту веточку охладевшей смелости до слезы:
  • занавес растворился бы, расселилось бы
  • семя по ветру сосновых угодий. Время
  • дышит за каждым углом, пока не свернёшь
  • в него скирды собственных интерпретаций. Капля
  • всё тычет свой путь над фонарной взвесью:
  • ищущий сна — да найдёт приключений
  • в недремлющих клумбах, считая свои следы
  • преступными очертаниями ушедших в отсутствие
  • чёрных песен, стрегущих погрешности, словно
  • неровную чёлку. Шорох стремится к слуху
  • беспокойного обретения, из можжевельника
  • выдаётся белая проповедь, да — но теперь
  • даже ты отвернёшься.

К примеру, 10 октября на дне рождения журнала «Всеализм» Ростиславом было прочитано произведение, построенное на чередовании рефрена: «ткни музыку / из пачки вытяни балерину / навстречу губам / подожди / ткни музыку / из пачки вытяни балерину / навстречу губам / подожги» — с пассажами, мерцающими между бытовыми наблюдениями и интроспективностью; конкретно это произведение куда интереснее, как минимум для разбора.

Стихотворный смысл, вёрстка, физические свойства бумаги, иллюстрации… – Русаков работает с книгой как с самоценным артефактом: прежде всего, он поэт-издатель. Это работа с пространством страницы: «▢▢▢▢▢▢» представлен как альбом: лист расположен горизонтально; книга смотрится как концептуальное продолжении серии т.н. брелоков другарни: небольшие книжечки с выемкой, благодаря которой стихи можно носить как аксессуар в связке ключей (или на что у читателя хватит фантазии). Невольно вспоминаются Taschenbücher, то есть карманные календари, которые делали австро-немецкие поэты первой половины XIX столетия – возвращаясь к структурным перекличкам старого и нового бидермайеров.

Культуртрегерские инициативы Русакова, дизайн-решения и непрерывная издательская активность создают вокруг поэзии ту самую живую среду обитания, которая выводит тихий гиф-бидермайер на уровень осязаемого материального объекта. В этом смысле «ШАЛАШ» возвращает слову его визуальную и тактильную ценность, и о другарне «ШАЛАШ» нужно писать отдельную статью.

  • В летнем холоде всё иначе —
  • сведённые в крике стебли из воска застыли,
  • отражения двинулись в такт ветвям, шум ощупывает
  • следы застолья, улица мёрзнет. Сквозь
  • отдалённый лай пробирается запертый страх
  • увидеть в себе отличия. Приглядывая за фонарным
  • светом, стон раздаётся в сборках отсохших
  • струпьев — их вонь пронизывает участок
  • осевшего дома; шаг за шагом — сквозь геометрию
  • тени — он ищет себя на нитях волочащихся банок.
  • Этот пень, в общем-то, был здесь всю жизнь —
  • с густой темнотой вместо сердца влезаешь,
  • ещё не зная тянущих вниз коньков, не зная
  • уроков предательства и осаживаясь в объятия
  • сочувствующих водорослей — утешения
  • ила всезнающего, ила давних волнений
  • над скрывшимся родничком. Забыв о
  • хитрости капли в просторном участке
  • предков, брызжешь радостью помощи —
  • можно уже оставить надежду. В конце концов,
  • это не ты её обесчестил едким замшелым
  • утром — только смотрел, не умея
  • пошевелиться.

В завершение хочется добавить, что как только герметичная система, каковой сейчас является актуальная поэзия, приобретает узнаваемый магистральный стиль при сохранении разноголосия и отличающихся школ, а также при общем росте популярности самого письма (достаточно посмотреть на рост числа любительских зинов и независимых инициатив) — становится успешной деятельность популяризаторов культуры чтения, потребления сложного текста.

Достаточно посмотреть на рост популярности современного искусства, которое ещё десять-двадцать лет назад сопровождалось совершенно неуместными комментариями зрителей, а сегодня ярмарки в духе Cosmoscow или Ruarts собирают рекордное количество людей и сигнализируют о росте продаж, или же культуру потребления выдающихся вин, где примерно в каждом столичном ресторане винная карта может продемонстрировать огромный выбор натюрных, терруарных и коллекционных образцов; и в вине, и в совриске на протяжении последних десяти лет был огромный процент людей, которые объясняли самой широкой публике, что это такое и как это потреблять, чтобы получать удовольствие, и почему это высоко.

Гиф-бидермайер, который в шорт-листе ПАБ этого года по определению является магистральным стилем, прямо сейчас является главным катализатором изменений, какие произошли с совриском и вином пять-десять лет тому назад;

и, конечно же, мы желаем премии оседлать волну и всячески поспособствовать, чтобы в отечественном поле наконец появилась культура чтения герметичной литературы.