Текст: Александр Егоров, Санкт-Петербург
Игра в Петра
В конце мая, на День города, мы с Тимуром сидим на лавочке в Петропавловской крепости, напротив собора с золотым шпилем и ангелом на верхушке. Небо синее-синее, и солнце бьёт в глаза.
Почему мы тут сидим? Потому что мы специально отстали от своей экскурсии, а никто и не заметил. Теперь наш класс бродит где-то внутри собора. Они там осматривают могилы русских императоров. Это, конечно, очень интересно. Только скучно. Я считаю, лучше было бы хоть раз одного царя живым увидеть, чем сразу десять мёртвых.
Вот мы и отдыхаем на солнышке. Тим в смартфоне залипает, я по сторонам смотрю. Мимо туристы ходят, где-то праздничная музыка играет.
– Вы видите знаменитую усыпальницу русских царей, – говорит экскурсовод в свой микрофон. – Там же находится саркофаг основателя города, Петра Великого…
Часы на колокольне бьют полдень. Мы считаем удары: у меня получается тринадцать, а у Тимура одиннадцать. Пока мы считаем, на бастионе стреляет пушка, и вороны взлетают в воздух.
Тимур вытягивает шею, как гусь, и очень некультурно тычет пальцем:
– Смотри, Макс… вон императрица пошла. Может, из склепа вылезла?
Мимо и вправду идет императрица Екатерина Великая. Я её по портретам узнал. Ну, не настоящая, конечно, императрица, а артистка. Фотомодель для туристов. В линялом широком бордовом бархатном платье и в белом парике, как из мочалки.
– Да, выглядит не по-царски, – говорю. – И кто же с такой фотографироваться захочет?
Ох, зря я это сказал. Тимур на слабо всегда ведётся. То есть поддаётся на провокации. Даже если его никто и не провоцирует.
Так вот: Тимур тут же встаёт со скамеечки и бежит за этой императрицей. Что-то говорит ей на ходу и уже телефончик готовит. А она оборачивается – и вдруг хвать его за ухо!
И кричит ему что-то сердито.
Только я хотел встать и Тимке на помощь прийти, но тут кто-то как хлопнет меня по плечу! И говорит таким суровым голосом:
– Сиди, сиди, дружок. Не спеши.
А сам выходит у меня из-за спины и встаёт рядом. И я вижу, что это император Пётр Первый. Точно как на картинках рисуют. Роста огромного, в зелёном кафтане со множеством пуговиц, в сапогах и в треуголке, и лицо круглое. С чёрными усиками.
Я не боюсь его, конечно. Хотя мог бы и испугаться. Артист-то он артист, а под костюмом бицепсы, как у нашего физрука.
Тут и линялая императрица приближается. И Тимура за ухо тащит – мягко так, но непреклонно.
– Ты только посмотри, Петер, – говорит императрица сердито, да ещё как-то не совсем по-русски. – Этот дрянной мальчишка хотел меня щёлкнуть! Он сам так сказал! И уже вытащил какую-то штуковину!
– Какую штуковину? – Тимур уже чуть не плачет. – Вы что, смартфона никогда не видели?
– Какого ещё сморкфона?
– Да вы совсем с ума сошли. Обычный телефон! Андроид!
– Ты как, андроид, с государыней разговариваешь? – вступает этот самый Пётр. – Или розог захотел?
Голос у него густой, и пахнет от него табаком и ещё кожаными сапогами.
Я смотрю на Тима и понимаю: надо что-то делать. Как назло, вокруг никого нет. Все туристы с гидами куда-то разошлись.
– Садитесь, пожалуйста, – прошу я эту артистку, а сам уступаю ей место. – Чего вы злитесь-то. Это же просто селфи.
– Зе-ельфи, – повторяет императрица, но ухо Тимура все же отпускает. Подбирает свои юбки и опускается на скамейку. – Ладно. Пусть будет зельфи. Но как зовут этого юного шалопая?
– Тимур Астахов, – отвечает Тим и трёт ухо.
– Ну, а ты, отрок благочестный, кто будешь? – Пётр у меня спрашивает.
– Я не буду, я уже есть, – отвечаю. – Я Максим Белкин. Мы с Тимом в одном классе учимся.
– Вот оно что, – говорит он уже помягче. – Учитесь, значит? Это правильно. Это похвально. А меня звать Пётр Алексеевич. Знаешь, поди, кто я?
У меня по спине мурашки побежали. Потому что говорил он… ну как вам объяснить? Актёры так не говорят. Они всегда роли играют: кто лучше, кто хуже. А этот вёл себя так, будто он и вправду был уверен, что он царь Пётр.
Тут одно из двух, подумал я. Либо он сумасшедший, либо…
Либо лучше об этом не думать.
Ну, а вокруг между тем – всё спокойно. Никаких чудес. Солнце светит. Музыка играет. Туристы бродят вдалеке, рассматривают что-то, разговаривают, смеются, и никто на нас внимания не обращает.
Пётр смотрит в их сторону и говорит Екатерине сердито:
– Это ведь они над моим монументом насмехаются. Сидит болван, голова маленькая, будто с детства не выросла... Такому уроду в Кунсткамере место, а он персону императорскую представляет! Сама погляди: разве я таков?
– Ты не таков, Петер, – добродушно смеётся императрица. – У тебя большая и умная голова… и сам ты большой, и дела твои великие… посему не изволь гневаться по пустякам. Что тебе тот уродец? Посмеются и забудут. А тот памятник, что я тебе поставила, прославлен в веках.
– «Медный всадник», – говорит Пётр с удовольствием. – Изрядная пропорция!
Мы с Тимуром переглядываемся. И синхронно готовимся сбежать.
– Нет-нет, не уходите, – говорит Екатерина.
– Иначе худо будет, – гудит Пётр. – Да не только вам… всем будет худо. Всему городу.
– Скажи им, Петер, – говорит Екатерина строго.
– Не поверят.
– И всё-таки, Петер... надо, чтобы поверили. Я верю, эти дети встретились нам не случайно. Расскажи им…
Тим на неё смотрит – и я вижу, как у него глаза загораются. Он больше всего обожает всякие тайны.
Но я-то не такой.
– Вы извините, – говорю. – В другой раз обязательно с вами поболтаем. А сейчас нам некогда.
Императрица опускает глаза.
– В другой раз – это совсем плохо, – произносит она печально. – Очень плохо. Другой раз может не быть.
* * *
Вы никогда не поверите тому, что случилось дальше. Я и сам не знаю, верить или не верить. Но я вам расскажу, а вы уж как хотите.
Конечно, вы знаете, что Пётр Первый среди других важных дел основал Санкт-Петербург. Никого не послушал, взял да и построил город прямо на болоте. Уж больно ему место понравилось: широкая река, море рядом, а по морю до Европы доплыть запросто можно, и заодно всяким шведам грозить.
Правда, позже выяснилось, что в этой местности довольно часто случаются большие наводнения, когда полгорода затапливает, и подвалы заливает, и люди тонут. Прямо наказание какое-то!
Это сам Пётр так сказал – и вдруг умолк. Будто боялся наговорить лишнего.
– Продолжай, Петер, – сказала Екатерина. – Осталось совсем немного.
И вот мы узнали, что Пётр при жизни очень беспокоился за свой город. Потом он, как известно, заболел и умер. Но пообещал, что даже после смерти будет за Петербургом присматривать. А императрица Екатерина Вторая вызвалась ему помогать. Ну, тоже после смерти, конечно.
Только раз в столетие эти двое являются в наш мир. В тот день и в то место, где всё начиналось. То есть в Петропавловскую крепость, в день основания города. Возле их собственной усыпальницы.
Они приходят и разговаривают с горожанами, кого встретят. Вот как с нами сегодня. Но времени у них на это всего час. Такой уж порядок.
– Так вы просто погулять приехали? – спросил я. – Что-то не верится.
– Ты смышлён не по годам, Белкин, – невесело отвечал Пётр. – Мы прибыли, чтобы вас предупредить. Скоро сбудется старинное проклятье. Тогда, триста лет назад, здешние колдуны слёзно меня просили оставить их землю в покое, уйти восвояси. А я не послушал. Убирайтесь, сказал, с глаз долой! Да ещё сгоряча велел их святилище разорить. Самый главный священный камень приказал утопить в болоте… Огромный такой камень. Ничего, солдатики поднатужились, подкопали, столкнули в топь. Во-он у того берега, где стеклянная башня.
– Надо же, – сказала императрица задумчиво. – Что-то не помню я такой истории. Впрочем, это было еще до меня… огромный, говоришь, камень?
– Так точно. Конечно, после поостыл я, сменил гнев на милость… да только поздно. Прокляли колдуны это место великим проклятьем. А сами ушли навсегда. И с тех пор раз в сотню лет в Петербурге происходит ужасное наводнение, одно страшней другого. Первое случилось через сто лет после моей смерти. Второе – ещё через сто. И до следующего – последнего – осталось всего ничего…
– «Всего ничего», – вздохнула Екатерина. – Как я люблю наш русский язык…
– Это значит – ничего хорошего, – пояснил Пётр. – Предсказано, что третье наводнение станет самым сильным. Семь дней подряд будет лить ледяной дождь и дуть западный ветер… Нева переполнится и выйдет из берегов… никакая дамба не поможет.
– И что тогда? – спросил Тимур. – Все потонут?
– О, да. Так предсказано. Всё будет снесено бурным потоком. Только моя крепость до поры останется стоять, пустая и мёртвая. Когда же золотой ангел-хранитель сорвётся со шпиля и утонет, бастионы крепости рухнут, и лишь после этого шторм пойдёт на убыль. Но никто из вас этого уже не увидит… и я больше никогда не вернусь в свой город.
Я удивился: у Петра на глазах выступили самые настоящие слёзы.
– Вы… это… серьёзно? – не выдержал я.
Царь промолчал. За него ответила Екатерина:
– Воистину, сей век – время недоверчивых. Нас принимают за актёров… за ряженых комедиантов… над нами смеются. Вот оно, самое тяжкое из проклятий.
– Но ведь этого не может быть, – сказал я.
– Мы слышали такое, и не раз, – глухо ответил Пётр. – Столетие за столетием. Никто не верил. Когда верили – было поздно.
– И что же нам делать? – спросил я. – В полицию звонить?
– Звонить? – не поняла императрица. – Ах, да: телефонировать? Боюсь, от этого не будет толку. Вас просто примут за умалишённых.
– Бежать, да поскорее, – посоветовал Пётр. – И захватить с собою всех, кого успеете. Только пусть люди знают: я их предупреждал. И злое заклятье – не моя вина. Нет, не моя!
– Постойте-ка, господин император, – вдруг заговорил Тимур. – Давайте разберёмся. Значит, вы их любимый камень в болоте утопили... ну да, не своё – не жалко… и чего же вы хотели? Что к вам люди потянутся? Ага, сейчас! Проклинать будут. Вот и прокляли.
Пётр вздрогнул. Посмотрел на Тима исподлобья.
– Ты о чём, андроид младоумный? – сердито спросил он. – Какое мне дело до этих чухонцев? Я сюда пришёл флот строить – и столицу новую! Мне простор нужен! Сказал – и сделал!
Но и Тимка тоже разозлился. Даже покраснел от злости:
– Значит, это вы сами всё и устроили! Теперь весь город погибнет – и всё из-за вашего упрямства! Тут любой колдун обозлится. Сами подумайте, что вы натворили. «Сказал – и сделал!» Никого не слушаю, что хочу, то и ворочу! Разве можно так? Вы же не дикарь, не неандерталец какой-нибудь!
– Как ты смеешь, юнец, самодержца обзывать?
– Да вы не самодержец, а самодур!
Пётр топнул ногой:
– Ох, и невежа ты, Тимур Астахов! Поучить бы тебя как следует, раз уж отец с матерью не удосужились! Желаешь осрамить меня? Злодеем выставить? Так вот, прежде чем последними словами мою персону похабно лаять – уясни: имя Петра всему свету известно! Меня ещё при жизни Великим назвали! Мне до сих пор памятники ставят! Поэты про меня стихи слагают! Доводилось самому читать. Да и ты в своей школе учил их, должно быть?
Тимур молчал. Я попытался вспомнить какие-нибудь стихи про Петра, мы же и правда их учили. Но ничего хорошего в голову не лезло, только дребедень всякая:
– Пётр-Пёрвый-плюнул-первый-и-построил-Петроград!
Вот чёрт! Я сказал это вслух?
– Очень возвышенные стихи, – усмехнулась Екатерина.
А царь переспросил он очень медленно:
– Что, что у тебя Пётр сделал? Куда он там плюнул? Ну-ка, повтори!
На второй раз моей смелости не хватило. Зато Екатерина охотно объяснила:
– Сдаётся мне, любезный Петер, что там было не слово «плюнул»! Там было какое-то другое русское слово!
Император чуть подумал. Поморгал. А потом расхохотался. Он хлопал себя ладонями по коленкам, ржал и мотал головой, как конь!
– Удивительно, – сказала тут Екатерина. – Ты смеешься, Петер. Ты триста лет не смеялся так весело. Это добрый знак, поверь мне!
– Ты права, – отозвался Пётр. – Что-то случилось сейчас. Будто гора с плеч упала… или вот-вот упадёт…
А Тимур сказал виновато:
– Вы и правда не обижайтесь, ваше величество. Ну, там за неандертальца и за самодура. Вы ведь не совсем самодур, вы умный, это все знают… и много чего полезного сделали… а слово это просто с языка сорвалось.
– Сорванец ты сам, и друг твой не лучше, – проворчал Пётр. – Но и ты прав. Я не чувствую гнева. Почему так?
– Просто он вовремя попросил прощенья, – сказала Екатерина. – Любые ошибки могут быть прощены. Даже если это великие ошибки… великих людей.
Император Пётр посмотрел на неё долгим взглядом.
– Я принял решение, – сказал он. – Пойду к тем колдунам, попрошу у них прощенья. На колени встану! Ничего, ботфорты не треснут!
Не сговариваясь, мы посмотрели на его сапоги. Потом опять на него.
– Моя вина, мой и ответ, – произнёс Пётр. – Я был неправ. Я поступил жестоко тогда, давным-давно. Я больше не буду! Так и скажу им! Пусть не помнят зла, пусть возвращаются! Мы же не враги, мы сможем жить рядом. Быть может, если их гнев уляжется, то и проклятье потеряет силу?
– Но как же их камень? – напомнил Тимур. – Ну, тот... священный? Он ведь так и лежит в болоте?
– Вовсе нет, – загадочно улыбнулась Екатерина. – Он давно уже не лежит в болоте.
И снова мы, не сговариваясь, повернули головы и посмотрели в ту сторону, где угадывалась Сенатская площадь – и «Медный всадник» на гранитном пьедестале.
– Ты спасла этот камень? – произнёс Пётр. – Это же удивительно! И теперь… теперь нам осталось только…
– Пойдем, Петер. Мы ещё успеем спасти наш город. А дальше дети сами справятся. У них на это – вся жизнь.
– Истинно так, – сказал царь.
Он улыбнулся. Шагнул к нам и крепко пожал руку – сперва Тимке, потом мне. Лапища у него была сильная, мои пальцы так и хрустнули, и я даже совсем немножко зажмурился – а когда открыл глаза, всё изменилось.
* * *
Мы с Тимуром сидим на скамейке в Петропавловке, напротив собора с золотым шпилем. Небо синее-синее, и солнце скрылось за крохотным облачком.
Часы на колокольне отбивают один удар. Всего один.
Тим глядит на меня, а я на него. А потом мы оба смотрим вперёд.
Смотрим и видим, как вдоль изгороди собора прохаживаются актёры: длинный Пётр в зелёном кафтане и императрица Екатерина в пышном платье. Никто не подходит к ним фоткаться, и они идут под руку, посмеиваясь.
Екатерина достает самый обыкновенный смартфон. И как будто читает сообщения. И улыбается. И трогает пальцем экран.
– Не понял, – говорит Тим. – Мы же вроде из игры вышли?
Кажется, я знаю, о чем он.
Тут его телефон принимает сообщение. Он включает динамик.
– Зель-фи, – говорит Екатерина, а сама смеётся. – Теперь я знаю это слово, юный андроид Тимур. Ах, да, Петер передаёт привет вам обоим. Ничего не бойтесь! Всё будет хорошо!
Сообщение кончилось. Мы как по команде поворачиваемся к собору, но артистов и след простыл.
Я хочу что-то сказать, но в ту же минуту у меня телефон тоже принимает послание. Царь Пётр догадался даже сделать гифку, так что у него на фото усы шевелятся.
Ничего сложного. Любая нейросеть еще и лучше нарисует.
– Смотри, наши возвращаются, – говорит Тимур.
Мы догоняем группу. Незаметно пристраиваемся с хвоста. И вместе идём к выходу – мимо уродливого памятника с крохотной лысой головой, мимо ларьков с сувенирами, по булыжной дорожке в сторону крепостных ворот.
Так и закончился наш День города. Рассказать кому – никто не поверит.
Вот только царский номер я сохранил в телефоне. Пусть будет.
