Текст: Денис Краснов
Ранние годы Петра Петровича Потёмкина (1886–1926) ознаменовались сменой мест и декораций, словно судьба заранее готовила его к богемному кочевью. Да и как могло быть иначе, если его отец окончил Петербургскую академию художеств, играл в орловском музыкально-драматическом кружке, а служил разъездным чиновником на железной дороге?
Искусство и странствия – под знаком двух этих спаянных констант и протекала жизнь Потёмкина.
Родившись в щедром на писательские кадры Орле, в 9-летнем возрасте мальчик переезжает с отцом в Ригу, затем оказывается в Томске, а в 1904 году поступает в Санкт-Петербургский университет. Учёба на физмате не удовлетворяет творческую личность Потёмкина, и он переводится на истфил, изучает немецкую литературу. Кроме того, студент начинает печататься в сатирических изданиях (в том числе в «Сигнале» Корнея Чуковского) и сближается с символистами.
Однако первый же сборник стихов Потёмкина – «Смешная любовь» (1908) – свидетельствует о том, что юный автор не только не подпал под туманные чары символизма, но и смело пародировал его основные темы, включая возвышенные проявления любви. Выходило, например, вот так:
- Жили-были два горбуна,
- Он любил, и любила она.
- Были длинны их цепкие руки,
- Но смешны их любовные муки,
- Потому что никто никому,
- Ни он ей, ни она ему,
- Поцелуя не мог подарить –
- Им горбы мешали любить.
Вольное (и даже фривольное) обращение Потёмкина с лирической стихией позволяет Александру Блоку назвать его «свободным трубадуром питерским», а Валерию Брюсову – «маленьким “мэтром”, создателем своего стиля и чуть ли не своей школы». По мнению Брюсова, «Потёмкин попытался выработать особый язык, особый стиль, который мог бы выразить обе стороны его поэзии, её внешний комизм и её внутренний трагизм, – стих почти лубочный и в то же время утончённый, язык грубый и изысканный одновременно».
Теплее всего о дебютном сборнике Потёмкина отозвался Саша Чёрный, с которым они вместе трудились в «Сатириконе», основанном в том же 1908 году: «Петербургский студент-словесник, похожий скорее на лицеиста, изящный и сдержанный, уже в этой ранней книге обнаружил присущие его лире свойства: эластичную плавность стиха, изысканное мастерство сложного ритма, прерывистый перебой строк, чётко отвечающий внутреннему волнению. В первой книге Потёмкина порой звучала та театральная манерность, капризная и грациозная, которая привела потом поэта к одному из излюбленных им видов творчества – к театральной миниатюре».
И действительно, Потёмкин пишет репризы для кабаре «Бродячая собака», «Летучая мышь», «Кривое зеркало». Поэт Николай Оцуп впоследствии вспоминал: «Автор коротких и остроумных скетчей, написанных специально для подмостков “Бродячей собаки”, Потёмкин сам их ставил, нередко играя в них главную роль. Он очень искусно танцевал, умел поддерживать веселье, отлично умел вызывать на “поединок остроумия” любого из посетителей “Собаки” и подавал реплики меткие, весёлые, всегда корректные…»
Среди собратьев по перу Потёмкин выделялся и чисто внешне. В своём дневнике писатель Павел Лукницкий приводит слова Анны Ахматовой: «О Потёмкине говорила, что он был громадного роста, силач, борец, пьяница, и когда напивался – дебоширил вроде Есенина. Поэтому за ним всегда присматривали приятели и не давали ему пьянствовать». Саша Чёрный, в свою очередь, назвал Потёмкина «беспечным представителем богемы и изящным снобом».
Учёба на филфаке также не прошла даром для «изящного сноба». Он переводит немецких авторов, в том числе Адельберта фон Шамиссо, Франка Ведекинда и Эрнста Хардта, чью драму «Шут Тантрис» в переводе Потёмкина ставит в Александринском театре Всеволод Мейерхольд.
В 1912 году выходит второй сборник Потёмкина, «Герань», высоко оценённый Николаем Гумилёвым: «Кажется, поэт, наконец, нашёл себя. С изумительной лёгкостью и быстротой, но быстротой карандаша, а не фотографического аппарата, рисует он гротески нашего города, всегда удивляющие, всегда правдоподобные».
«Другой Петербург – живой, тёплый, русский» – увидел в «Герани» Саша Чёрный, назвавший этот сборник «художественным подвигом» поэта, создавшего «русский палисадник, многокрасочную галерею городских типов».
Жара
- Солнце палит, солнце пышет,
- Разморило небосклон.
- На трубе, у самой крыши,
- Тянет песню Филимон.
- Стену дома кистью мажет
- И поет, поет, поет...
- Что поет, никто не скажет
- И никто не разберет.
- Красят капли яркой краски
- Запыленный известняк:
- Глазки, лапки, лапки, глазки –
- Пестрый фай, а не плитняк.
- На ступеньке, у парадной,
- Чьи-то кошки мирно спят,
- Где-то слышен визг трехрядной
- И «халат, халат, халат!».
- Тяжело от нудной пыли,
- Ест глаза противный жар;
- Хоть бы дворники полили
- И меня, как тротуар.
- Хоть бы злое солнце село
- Поскорее за дома
- И измученное тело
- Обвила ночная тьма.
- Нет, не сходит с небосклона!
- Нет пощады! Душит зной.
- Только песня Филимона
- Знай висит над головой.
- Целый день он кистью мажет,
- И поет, поет, поет...
- Что поет – никто не скажет
- И никто не разберет.
Тема большого города и его обитателей продолжает занимать поэта и в дальнейшем. В 1913 году Потёмкин посетил Париж и посвятил французской столице очередной (но не изданный прижизненно) сборник стихов.
- И я сидел в кафе, и я смотрел на вас,
- Деревья чахлые заплеванных бульваров,
- И больно резали мой непривычный глаз
- Огни приветные всю ночь открытых баров.
- И видел я шелка павлинно-пестрых дам,
- И груди белые парадно-черных фраков.
- Я взглядом шел своим за ними по следам,
- Но взгляд ответный их у всех был одинаков.
- В нем не было любви, в нем не было стыда,
- Была у всех одна зеркальная улыбка,
- И, улыбнувшись мне, шли так же господа,
- Как госпожи их, вызубренно-гибко.
- Их гибкости такой учили зеркала.
- И совесть зеркалом они сменить сумели,
- Повесивши зеркал повсюду, без числа...
- И на меня они, как в зеркало, глядели.
В Париже, уже в эмиграции, поэт найдёт и своё последнее пристанище. Николай Оцуп отмечал: «Есть люди, не боящиеся перемены времени и места, и есть люди, неразрывно связанные с каким-то определённым моментом истории. Богемный довоенный Петербург создал и полюбил Потёмкина. Без Петербурга и без того воздуха меланхолический беженец-парижанин играл в шахматы, писал стихи, газетные статьи, но увядал неудержимо».
О шахматной ипостаси Потёмкина следует рассказать особо. В России он участвовал в турнирах Петербургского шахматного собрания, выступал в роли организатора, приятельствовал с Александром и даже соперничал с ним за доской, пусть и не слишком удачно. Зато в январе 1914 года Потёмкин обыграл будущего чемпиона мира – легендарного кубинца Хосе-Рауля Капабланку, устроившего в Петербурге закрытый сеанс одновременной игры.
Пешка, король и ферязь
Шахматная басня
В 1924-м Потёмкин под флагом царской России выступил в Париже на первом чемпионате мира среди любителей. Турнир проводился под эгидой Всемирной шахматной федерации (ФИДЕ), учреждённой в том же году при участии российских шахматистов, в том числе Алехина и Потёмкина, входившего в оргкомитет. На этой шахматной олимпиаде впервые прозвучали слова «Gens una sumus» («Мы – одна семья»), произнесённые Потёмкиным и позднее ставшие официальным девизом ФИДЕ.
Осенью 1926 года усилиями Потёмкина в Париже был основан Русский шахматный кружок, членами которого, помимо Алехина, состояли столь известные игроки, как Осип Бернштейн, Евгений Зноско-Боровский, Савелий Тартаковер. После кончины Потёмкина, последовавшей 21 октября 1926 года, этот представительный клуб стал носить его имя.
