Одно из ключевых событий "на полях" ММКЯ произошло 2 сентября в ИСАА МГУ: встреча с одним из крупнейших современных поэтов Китая, прозаиком, эссеистом и переводчиком Си Чуанем (西川).
Си Чуань (p. 1963) — автор более десяти поэтических сборников, лауреат многочисленных литературных премий. В его переводах китайским читателям известны произведения Эзры Паунда, Хорхе Луиса Борхеса, Чеслава Милоша, Гэри Снайдера и других авторов.
В 2024 году в России попечением онлайнового журнала Prosodia вышла антология стихотворений Си Чуаня «Со мной в главной роли» в переводе Ивана Алексеева.
Вместе с Си Чуанем во встрече принимали участие: Максим Амелин — поэт, переводчик, главный редактор журнала «Дружба народов»; Ирина Чуднова — поэт, переводчица современной китайской поэзии, в том числе произведений Си Чуаня, сотрудница издательства Sinolingua. Модератором выступила Мария Семенюк, доцент кафедры китайской филологии ИСАА МГУ.
Участники говорили о творчестве Си Чуаня, форме и сущности современной поэзии, а также об условиях (не)возможности поэтического перевода. Их внимательно выслушал корреспондент "Года Литературы".
Текст: Никита Бочаров
Приезд Си Чуаня в Москву — ключевой фигуры интеллектуального крыла китайской поэзии — одно из главных событий, случившихся в рамках Московской книжной ярмарки, и это далеко не дежурный визит. На встрече в МГУ стало очевидно, что поэт погружен в повестку русской литературы, ценит русское слово, читал «Антологию современной русской поэзии», но более того — Си Чуаня связывает с российскими литераторами многолетняя дружба. Этот непрерывный диалог авторов, которые понимают ментальный контекст друг друга, прослеживается и через структурные переклички с современной традицией.
Си Чуань признаёт эту внутреннюю созвучность, которая выражается прежде всего в тонкой работе с экфрасисом, документальностью и элементами вербатима. Не прибегая к прямым цитатам или явным отсылкам к конкретным именам, поэт выстраивает оптику, удивительно близкую, например, художественному методу Шамшада Абдуллаева. Эта полухудожественная-полудокументальная природа письма проявляется в метатекстуальных стихотворениях — а их в авторском корпусе немало, — где основой поэзии становится описание живописи или чужого текста.
Здесь есть и стремление максимально приблизить стихотворную форму к естественной речи. Поэт воспроизводит саму механику мышления: его строка может внезапно обрываться, соскальзывать в сторону или мгновенно обрастать неожиданными связями. Подобная фиксация потока сознания – не попыткa соперничества с модернистами; это продолжение общечеловеческого поиска, к которому возвращались выдающиеся авторы разных эпох, пытавшиеся уловить и зафиксировать течение звучащего слова.
Но в осмыслении экфрасиса Си Чуань идет дальше пересказа или перечисления; он исследует мимесис, возвращает саму возможность текста быть подражанием реальности. Это исследование, каким образом синтаксис способен мимикрировать даже под биологические процессы. Например, стих может быть подобен вирусу; строгая, но намеренно упрощённая архитектоника — последовательное нанизывание подлежащих, сказуемых и дополнений — буквально воспроизводит механику распространения патогена.
Стремясь максимально приблизить поэтическую строку к действию стихийных сил или окружающей среды, Си Чуань перекодирует саму природу подражания. Это своего рода переход от художественного воспроизведения состояния, речи, картинки — к алгоритму и к тому, как форма порождает новую форму.
Подобные приёмы могут показаться авангардными. Для западного литературоведения верлибр, разрушение синтаксиса, коллажность и работа со случайностями — это маркеры XX века. Но что в европейской, американской или отечественной поэтике воспринимается как радикальный слом шаблонов, для китайской словесности исторически органично, поскольку в ней изначально присутствовали элементы, описывающие нелинейность мира.
Корни этого явления уходят ещё к эпохе создания «Книги Перемен» («И Цзин»), опровергая укоренившийся европоцентричный стереотип о сугубо пасторальном характере древнекитайской литературы. Напротив, в этой культуре — и особенно в её неконфуцианской линии — всегда существовало уважение к хаосу, легитимация случайности и понимание, как из случайных элементов возникают устойчивые системы.
Интеллектуальная игра и доверие к совпадениям были встроены в матрицу китайского мышления с древнейших времён, поэтому опыты Си Чуаня оказываются органическим продолжением любви к старине и любви к культуре в целом. Сам Си Чуань на встрече признался, что обладает «душой, которая любит всё старое». Это во многом объясняет, почему элементы, считываемые русскоязычным читателем как модернистские или постмодернистские, у него бесконфликтно уживаются с архаичными формами. Прошлое уже содержит в себе будущее, оно всегда его содержало, и потому поэтика Си Чуаня — культурный коллайдер.
Даже сверхдлинная строка битников (Си Чуань окончил английское отделение Пекинского университета, его дипломная работа была посвящена Эзре Паунду, и здесь также уместно упомянуть влияние Аллена Гинзбeрга) накладывается как органическое продолжение геометричности китайской строфы. Специфическая визуальная структура и ритмика позволяют ассимилировать даже самый свободный стих, переводя его в иное звуковое и пространственное измерение. Именно поэтому, когда Си Чуань рассуждает об исследовании нестихотворных форм и их интеграции в поэтический ряд, у слушателя не возникает ощущения чужеродности.
Его живая речь поражает своей вдумчивой и тихой мелодичностью, полностью разрушающей любые обывательские стереотипы о звучании китайского языка. Это производит впечатление слаженной игры музыкальных инструментов, сливающихся в единое звуковое полотно. Гармония — первое слово, которое приходит в голову, — и именно она позволяет поэту органично проживать даже самые радикальные внутренние изломы.
Стороннему наблюдателю может быть непросто до конца отрефлексировать рубежный для автора период с 1989 по 1992 год, когда Си Чуань принял сознательное решение уйти от любой сентиментальности и красивости. Эстетический поворот был реакцией на трагическую гибель целого поколения близких друзей — поэтов Хай Цзы и Ло Ичжа, а также общая атмосфера в Пекине, — но при чтении не возникает эстетического диссонанса.
Его метод интермедиален — во многом благодаря его многолетней преподавательской практике, в том числе в Центральной академии изящных искусств (CAFA): Си Чуань всегда существовал в постоянном контакте с художниками, перформерами и композиторами. Широкий междисциплинарный доступ позволил ему выйти за рамки чистого текста, создавая масштабные коллаборации, исследуя в том числе физическую природу звучащего слова.
В ходе дискуссии переводчик Си Чуаня, Ирина Чуднова, озвучила важную дихотомию, разделив переводческую практику на тексты, создаваемые по необходимости, и переводимые по любви. Творчество Си Чуаня безоговорочно относится ко второй категории. Его строки укореняются в твоей личной истории, маркируя целые вехи твоей биографии. Пекин 1993 года для Чудновой навсегда остался связан со стихотворением «Двенадцать лебедей».
- Подумать только, я и двенадцать лебедей
- живём в одном городе!
- Двенадцать лебедей сияют на глади озера —
- увидишь — и захватит дух.
- Среди городских уток они хранят
- первозданную чистоту.
- Воды — их пашня,
- пена — их драгоценность.
- Едва увидишь во сне двенадцать лебедей —
- их надменные шеи тотчас изогнутся к воде.
- Что не даёт лебедям утонуть?
- Неужели перепонки лап?
— Си Чуань, «Двенадцать лебедей» (фрагмент в переводе Ирины Чудновой)
В случае с Си Чуанем языковой барьер, вопреки репутации китайского языка как сложной системы, как будто отсутствует. Читатель не видит экзотики. Эти тексты — естественное высказывание на любом языке, и это выводит фигуру автора в статус поэта мира. Классический перевод с языка на язык теряет актуальность. Интереснее ретранслировать слово через иные художественные формы — визуальные, музыкальные или кинетические.
В «Перечитывая стихи Борхеса» рифмуются не слова, но сама поэзия — поэтика аргентинского классика и даосская литература. Дао как концепция будто уже предсказывало смыслы, которые спустя тысячелетия проросли в других странах: если вынести за скобки бесконечные околополитические дискуссии об искусственном удревнении китайской истории, то при непосредственном соприкосновении с текстом Си Чуаня споры теряют значение — читатель начинает ощущать эту временную и пространственную универсальность как неоспоримый факт.
- Точность этого утверждения исходит из полноты хаоса прошлого.
- Эта чистая сила, подобно ритму капели водопроводного крана,
- толкует изъяны истории.
- Я прикоснулся к звёздному свету и потому оставляю ночь земле.
- Ночь вылизывает земные трещины, расходящиеся развилками
- памяти.
- Небылой Никто — всё же человек, утопическое Нигде — всё же место.
- Небылой Никто в утопическом Нигде пишет эти
- призывающие меня вывести их из тени строфы.
- Я оставил поиски автора в бренном мире, подняв голову, вижу
- библиотекаря, что отбывает рабочие часы ради куска хлеба,
- поддерживая порядок книг и мироздания.
— Си Чуань, «Перечитывая стихи Борхеса» (в переводе Ирины Чудновой)
Здесь нет лирики ради лирики. Но, что гораздо важнее, его живущая по своим законам система лишена закрытости. Она открыта, понятна, прозрачна, она приглашает тебя к диалогу. Если бы подобная абстракция была создана в рамках западноевропейской традиции, она, скорее всего, превратилась бы в элитарный ребус. Здесь же метатекст не отделяет тебя от других, от автора, от его эго, не снобит, — нет, напротив, оставляет пространство для шага навстречу, и само «Перечитывая стихи Борхеса» родилось из почти невероятного: однажды аргентинский ученик Борхеса привез Си Чуаню книгу своего мастера, объяснив это тем, что Борхес завещал «вручить книгу человеку из далекой страны, говорящем на странном языке».
Но при этом попытки перевести литературу на литературу — поэзию в драматургию — сам Си Чуань как будто считает неудачными. Первая пьеса была сорвана по не менее мистическим обстоятельствам, чем история с учеником Борхеса, а последняя, поставленная на родине, была встречена китайской публикой подчеркнуто холодно: соотечественники посчитали её избыточно сложной. Его обвиняли в том, что он работает на западную публику, что он антинародный, — и когда этот же спектакль вывезли на мировые гастроли, даже самые невзыскательные зрители считали заложенные смыслы: его тексты понятны на уровне архетипов.
Си Чуань признается, что его давней мечтой остается пьеса об эликсире бессмертия. В центре сюжета находится правитель, одержимый поиском вечной жизни, и восемь шарлатанов, каждый из которых пытается выдать фальшивое снадобье за подлинное чудо. Этот гротеск, где конечность жизни сталкивается с плутовством, в очередной раз демонстрирует интерес автора к универсальным человеческим сюжетам, и на этом фоне выглядит абсолютно закономерным, что поэзия Си Чуаня перерастает границы, становясь основой для масштабных музыкальных произведений: на его стихи пишутся симфонии. Перед нами не локальная звезда и не продукт внутреннего литературного потребления. Си Чуань и его искусство — это образ гётевского Weltliteratur, где элементы разных поэтик произрастают из одного истока.
Си Чуань. Десять тысяч комаров образуют тигра
поэтическая подборка на сайте prosodia.ru (13.09.2023)
