Из книжной адаптации сериала «Молодой Папа»: первая любовь Папы Пия XIII

Текст: ГодЛитературы.РФ

Новая книга Паоло Соррентино отвечает на вопрос: как мог бы выглядеть роман, рассказывающий историю о Ленни Белардо - главном герое сериала 2016 года "Молодой Папа". Собственно, ответил на вопрос сам автор - режиссёр Паоло Соррентино, который имеет опыт не только в написании сценариев, но и в беллетристике.

О том, какой и для кого получилась книга, мы уже написали. Предлагаем составить собственное впечателение по отрывку, который предоставило порталу ГодЛитературы.РФ издание Corpus (АСТ). В нижеприведённом фрагменте одни из ярких сцен сериала "Молодой Папа": душеспасительный рассказ Пия Тринадцатого о собственном чуде и обнародование любовного письма от юного Ленни Белардо, которое так и не было отправлено.

• Перевод с итальянского Анны Ямпольской;
• М.: Corpus (АСТ), 2026. - 192 с.

193.

Ленни Белардо в своем кабинете и Гутьеррес у себя в комнате, в Нью-Йорке. Порученное ему расследование деятельности могущественного архиепископа Кёртвелла, которого подозревают в педофилии, зашло в тупик. Ленни и Бернардо обращаются по скайпу. Папа долго смотрит в лицо Гутьерресу, ничего не говоря. А потом…

— Покажите, где вы живете.

Гутьеррес берет компьютер и медленно показывает панораму комнаты. Папа видит неубранную кровать, пустые бутылки из‑под джина, сваленную на стуле одежду, стену с вырезками из газет, писавших о Кёртвелле. Среди них бросается в глаза заголовок: “У Кёртвелла есть тайный сын?” — и фотографии. Словом, жуткий беспорядок. Ленни пытается сохранять бесстрастие, столкнувшись с провалом расследования вины Кёртвелла, но он отнюдь не бесстрастен.

— Когда захотите — возвращайтесь.

— Но я ничего не добился с Кёртвеллом.

— Неважно, Тони. Я буду ждать.

194.

Кёртвелл и Гутьеррес.

— Почему вы со святым отцом так мучаете меня?

— Потому что вы многие годы мучили невинных детей.

— Это чудовищные измышления, я мог бы подать в суд хоть завтра. У вас ничего нет. Чего еще вы добиваетесь? Чего хочет от меня Пий Тринадцатый?

— Святой отец хочет услышать от вас хоть одно слово, похожее на правду.

— Правда в том, что я прекрасно знаю Ленни Белардо. Здесь, в Нью-Йорке, мы годами делили власть. Правда в том, что он всегда мне завидовал. Завидовал моей харизме, поскольку сам ее лишен. Вот единственные слова, похожие на правду.

— Подумайте сами. У папы нет никаких причин завидовать больному старику, которому предъявляют тяжкие обвинения. Ваше объяснение неубедительно.

— Позвольте открыть вам глаза, отец Гутьеррес: вы — пустое место. Просто пустое место. Можете проторчать в Квинсе до моей смерти — ничего не изменится. У папы не получится докопаться до правды, и ему это прекрасно известно. Потому что тогда все полетит в тартарары. А вас, Гутьеррес, мне очень жаль, вы — посредственный статист в посредственном спектакле, который решил поставить ваш папа.

— Я хочу вам кое-что показать.

195.

Гутьеррес и Дэвид Тейнистоун, незнакомец с оранжевыми волосами, которого он встретил в Центральном парке, когда проводил свое расследование.

— Дэвид, Кёртвелл — твой отец?

— Помнишь девчонку, которая сегодня вечером каталась на коньках? Тогда это и случилось. Потому что в целом мире ее видели я и ты. Я почувствовал, что ты мне близок, что твое отчаянье сродни моему. Тогда-то я подумал: я ему доверяю. Да, подумал я, он добрый.Я тоже добрый. Поэтому я расскажу доброму человеку то, что он хочет знать. Да, я сын Кёртвелла. Но дело не в этом. Дело в ужасе. В том, сколько всего ужасного сделал со мной этот человек, когда я был ребенком. Я был просто ребенком, но я все помню. Возьми бумагу и ручку, монсеньор Гутьеррес, сейчас я все тебе расскажу. Но прежде чем я начну рассказывать об ужасе, который пережил, хлебни еще джина, тебе будет легче.

196.

Рассказ о первом чуде, совершенном Ленни Белардо, и о последней молитве кардинала Спенсера, духовного отца Ленни. Земной путь Спенсера близится к концу. Это читается на его лице (он лежит в постели). За стеклянной стеной маленького помещения, погруженные в молчание, сраженные горем, сестра Мэри, Войелло, Кальтаниссетта и Мариво смотрят на Спенсера. Он попросил их выйти. И попросил Ленни остаться у его изголовья, его одного. Спенсер хочет услышать из его уст рассказ о том, что произошло, когда им с Дюссолье было по четырнадцать лет, — Ленни никому не рассказывал о том, что, возможно, было первым чудом, которое он совершил. Ленни улыбается Спенсеру, у него блестят глаза. На лице страдающего Спенсера слабая улыбка. Он собирается с силами, чтобы сказать то, что одновременно прозвучит как приказ и как мольба.

— Расскажи мне об этом, Ленни. Расскажи, наконец. Позволь мне умереть, зная, что я не зря верил в Бога. Расскажи, Ленни.

— Ладно.

Ленни начинает рассказывать о том, что случилось, когда им с Дюссолье было по четырнадцать лет. Они стоят у дома управляющего приютом сестры Мэри и смотрят в окно. Внутри, в спальне, в печальном и пугающем полумраке, управляющий и его сын Билли, которому тоже четырнадцать, рыдают у ­изголовья женщины — жены у­равляющего. Она еще жива, но умирает. Это очевидно. Она вся ­окрыта язвами; лицо в испарине, осунувшееся, белое как ­полотно, черты обезображены ужасной болезнью. На женщину страшно смотреть. Ленни отводит взгляд.

Сестра Мэри в молодости. Пойдем поговорим с Билли.

Четырнадцатилетний Ленни. Мне не хочется. Я боюсь.

Сестра Мэри в молодости. Мы должны это сделать. Билли — ваш друг. Его мама умирает, он нуждается в утешении.

Управляющий. Спасибо за то, что пришли, сестра Мэри.

Сестра Мэри в молодости. Билли, пришли твои друзья.

Билли, лицо которого ­охоже на скорбную маску, ­отворачивается и ­подходит к Дюссолье, они обнимаются. Дюссолье ­плачет. Ленни не отрывает глаз от обезображенной болезнью женщины, он не ­плачет. Билли отстраняется от Дюссолье и обнимает Ленни. Они стоят, обнявшись, ­поверх ­плеча Билли Ленни п­родолжает смотреть на женщину.

У него серьезный, очень серьезный взгляд.

Управляющий. Пойдемте туда. Я вас чем-нибудь угощу.

Четырнадцатилетний Ленни. Сестра Мэри, можно мне ненадолго сходить к маме Билли? Я бы хотел помолиться рядом с ней.

Сестра Мэри удивлена, она смотрит на у­равляющего, словно с­рашивая разрешения. Тот ласково дотрагивается до Ленни, это вос­ринимается как согласие. Тогда Ленни собирается ­пойти к матери Билли, но ­прежде, ко всеобщему удивлению, с силой обнимает Билли, который словно не ­понимает, что п­роисходит. Ленни отходит от него и один на­равляется к женщине, о­ускается на колени рядом с кроватью. Берет ее за руку, та этого не чувствует: она жива, но как будто бы уже умерла.

Ленни ­ристально глядит на нее, те­ерь он совсем близко видит ис­арину, язвы, обезображенное лицо. Потом осеняет себя крестным знамением и c ­пылкостью, которая будет отличать его и во взрослом возрасте, начинает молиться.

Четырнадцатилетний Ленни. Господи, нам надо поговорить о матери Билли. Сейчас. Поговорить нам с Тобой. И чтобы никто нас не слышал.

Он еще раз с силой сжимает ладонь женщины, затем рас­пахивает руки, обращает лицо к небу, закрывает глаза. Он бормочет молитву, но делает это с загадочной силой. Ленни молится, от усердия у него на лице высту­ают ка­пли ­пота.

Обессиленный, он утыкается лицом в одеяло.

Женщина медленно открывает глаза, на нее ­падает луч света, те­перь ее лучше видно. Она улыбается, язвы исчезли, ­от высох, лицо больше не обезображено, в нем о­пять ­появилась жизнь.

Она выздоровела. Она красивая, очень красивая и улыбается своему сыну Билли.

Рассказ Ленни окончен. Те­ерь он обращается к умирающему С­енсеру, лежащему на узкой ­постели:

— Мама Билли до сих пор жива.

Страдания С­енсера достигли ­редела, он умирает, но умирает, обретя покой. Он улыбается Ленни, ше­пчет ему:

— Твоя мама тоже жива. И ты найдешь ее.

197.

Спенсер закрывает глаза. Ленни берет его за руку. С­пенсер открывает глаза. И ­произносит свои п­оследние слова:

— Теперь наконец-то пора умереть.

198.

Кёртвелл и Гутьеррес.

— Чем обязан такой честью?

— Мне приказано сопроводить вас в Ватикан, где вас будут судить. Мы вылетаем в Рим.

— Не тратьте время зря — мое и свое. У вас нет доказательств — ни у вас, ни у вашего папы. Ничего.

Только бред сумасшедшего, разгуливающего в оранжевом парике. Никто вам не поверит. Никто.

— У нас есть и другие доказательства.

199.

Архие­иско­ Кёртвелл и Ленни Белардо.

— Это Кёртвелл. Привет, Ленни. Хотя ты долго не брал трубку, я знаю: ты ждал моего звонка. Ты на самом деле хочешь, чтобы я приехал в Рим и чтобы суд признал меня виновным?

— Боюсь, это совершенно необходимо.

— Тогда через секунду после моего приземления в Риме все газеты мира опубликуют сведения, которые я собрал о тебе.

— Вперед. Миру это может понравиться.

200.

Мир всегда готов к любви.

201.

Кёртвелл и знаменитый Гэй Тализ, отец “новой журналистики”, которая в отличие от традиционной делала ставку не на новость и комментарий к ней, а на историю, расследование, основанное на тщательно проверенных фактах.

— Видели, что это такое? Письма, которые папа все эти годы писал своей калифорнийской подружке. У нашего папы насыщенная сентиментальная жизнь.

— Как вы их раздобыли?

— Много лет назад меня назначили на должность, которую до меня занимал Белардо. Я расположился в его бывшем кабинете. Белардо совершил ошибку: забыл эти письма в ящике стола.

— Вы их все прочитали?

— Только самые красочные отрывки. Доказывающие, что у Ленни Белардо много лет была женщина.

— Вам следовало прочитать все и ­внимательно.

В последнем письме он говорит, что никогда не отошлет их той женщине, и­о повенчан с Богом. У вас есть доказательства того, что он их отправил? Конверты со штампами?

— Нет, нету.

— Тогда, дорогой Кёртвелл, у вас нет для меня никакой новости. Ни ­ом­ы. Ни скандала. Неотправленные люб­овные письма — это не новость. Это литература.

202.

Из любовных ­писем к калифорнийской ­одруге молодости, которые Ленни Белардо так и не от­равил. Кто‑то их о­убликовал, они ­ользуются во всем мире большим ус­ехом.

“Что прекраснее, любовь моя? Любовь, котору  ты потерял, или любовь, котору  ты о­брел?

Не смейся надо мной, любмая. Знаю, я смешон и наивен, задаю про любовь вопросы, какие о­бычно задают в глупых песенках.

Но я все равно не могу остановиться.

Меня терзают, грызут сомнения. О­брести или потерять?

Всех вокруг о­буревают желания.

Они о­брели или потеряли? Не знаю.

Сироте это неведомо. Сирота лишен первой любви. Любви к маме и папе. Вот почему он смешон и наивен.

Там, на пустынном калифорнийском пляже, ты мне сказала: «Можешь погладить мне ноги».

Но я не стал. И в этом, любовь моя, я потерял.

Вот почему с того самого дня я задаюсь вопросами: где ты? что с то­бой стало?

А ты, сияющий свет моей впустую растраченной юности, потеряла или о­брела?

Я не знаю. И никогда не узнаю. Ведь я даже имени твоего не помню, любмая. И у меня нет ответа.

Но мне ­бы хотелось, что­бы твой ответ ­был таким:

«В конечном счете, любовь моя, вы­бора у нас нет. Мы должны о­брести»”.