Текст: Денис Краснов
Середина февраля 1924-го выдалась особенно морозной во французской столице: 15-е число стало самым холодным днём в году – температура опускалась до минус шести градусов по Цельсию. Но топили в Париже, кажется, неплохо. Нам известно это хотя бы из того, что на следующий день, 16 февраля, в зале Географического общества на бульваре Сен-Жермен было настолько душно, что некоторые из собравшихся на вечер «Миссия русской эмиграции» просто падали в обморок. Да и было, впрочем, отчего. Выступления Ивана Бунина, Дмитрия Мережковского, Ивана Шмелёва и примкнувших к ним ораторов получились настолько страстными и громогласными, что довели публику до кипения.
Бунин и Мережковский призвали идти «крестовым походом» на советскую Москву, Шмелёв обвинил демократическую интеллигенцию в растлении народного духа, а профессор Сорбонны Антон Карташёв (ранее – министр исповеданий Временного правительства и последний обер-прокурор Святейшего Синода) артикулировал идею «непримиримости» в пику «сменовеховству», «возвращенчеству» и любым другим компромиссам и заигрываниям с большевиками.
Общий накал собрания подогревали последние политические события: 21 января 1924-го умер Ленин, но надежды на иссыхание воздвигнутого им режима перечеркнул «парад признаний» СССР со стороны других государств. В феврале 1924-го дипломатические отношения с Советским Союзом в числе прочих установила Великобритания (в октябре это сделает и Франция) – и на международную помощь в обуздании «московского Антихриста» (выражение Бунина) рассчитывать стало сложно.
Упование на скорое возвращение рассеялось, и в новых условиях эмигрантам требовалось осмыслить задачи своего существования вдали от утраченной Родины, потерявшей свой прежний светлый лик.
«Была Россия, был великий, ломившийся от всякого скарба дом, населённый огромным и во всех смыслах могучим семейством, созданный благословенными трудами многих и многих поколений, освящённый богопочитанием, памятью о прошлом и всем тем, что называется культом и культурою… Произошло великое падение России, а вместе с тем и вообще падение человека. Неизбежна была русская революция или нет? Никакой неизбежности, конечно, не было, ибо, несмотря на все недостатки, Россия цвела, росла, со сказочной быстротой развивалась…» (Иван Бунин, «Миссия русской эмиграции»).
Будущий нобелевский лауреат усматривает высокую миссию эмиграции в том, чтобы предстать как «некий грозный знак миру» в борьбе за «вечные, божественные основы человеческого существования», попранные «планетарным злодеем». Великому дьявольскому искушению, по мысли Бунина, поддалась не только ввергнутая в соблазн Россия, но и весь пошатнувшийся мир.
«Выродок, нравственный идиот от рождения, Ленин явил миру как раз в самый разгар своей деятельности нечто чудовищное, потрясающее; он разорил величайшую в мире страну и убил несколько миллионов человек – и всё-таки мир уже настолько сошёл с ума, что среди бела дня спорят, благодетель он человечества или нет?»
Грозный символ свершившегося падения Бунин видит в переименовании Петрограда в Ленинград, случившемся через пять дней после смерти Ленина. Непримиримая стойкость в неприятии «хама, хищника и комсомольца» – вот за что ратовал Бунин, молившийся с парижской трибуны о продлении своей «собачьей святой ненависти к русскому Каину».
«…да будет нашей миссией не сдаваться ни соблазнам, ни окрикам. Это глубоко важно и вообще для неправедного времени сего, и для будущих праведных путей самой же России. А кроме того, есть ещё нечто, что гораздо больше даже и России и особенно её материальных интересов. Это – мой Бог и моя душа. “Ради самого Иерусалима не отрекусь от Господа!”».
Столь мощный религиозно-нравственный пафос, увы, не помог эмигрантским кругам сплотиться. Уже 20 февраля в леволиберальных «Последних новостях» Павла Милюкова вышла разгромная передовица с заголовком «Голоса из гроба»:
«Писатели, принадлежащие к самым большим в современной литературе, те, кем Россия по справедливости гордится... выступили с проповедью почти пророческой, в роли учителей жизни, в роли, отжившей своё время... Они говорили против политики – за внутренний категорический императив и за Христа... очевидно, твёрдо верили, что, подобно пророкам, высоко вознеслись над мелкими злобами дня, на деле же принесли с собой только лютую ненависть к своему народу, к целому народу, и даже хуже – презрение, то есть чувство аристократизма и замкнутости...»
Совсем неудивительно, что и советская пресса, до которой также докатилось эхо парижских прений, оказалась созвучна печатному органу Милюкова. 16 марта «Известия» в статье «Маскарад мертвецов» назвали Бунина позирующим «библейским Иоанном», «помещиком-мракобесом» и «эпигоном крепостничества». Прочитав эти характеристики, Бунин отметил: газета «страстно жаждет нашей смерти, моей особенно, для видимости беспристрастия тоже не скупясь в некрологах на похвалы. Она сперва сообщила, что я на смертном одре в Ницце, потом похоронила меня (а вместе со мною Мережковского и Шмелёва) по способу “Последних новостей” – морально».
Причина неудачи февральских выступлений, по мнению Зинаиды Гиппиус, крылась в раздвоенности целеполагания:
«Получился абсурд: с одной стороны, участники собрания, как бы признав права политиков на новые, обширные, явочным порядком занятые области, стараются об “аполитичности” – а с другой, всё же берут темой “миссию эмиграции”, говорят о непримиримости. Ничего не вышло из компромисса. И политикам не угодили, и своих взглядов до конца не установили и не определили. Нет. От участников такого собрания надо требовать откровенного бесстрашия».
Как бы то ни было, развернувшаяся вокруг «16 февраля» полемика позволила убедиться: возврат к старой России практически невозможен, а раскол по линии приятия / неприятия советского режима почти неминуем. Но главное – русские писатели отважились сформулировать задачи эмиграции в терминах «миссии», а не просто выживания на чужбине. Для многих родная почва навсегда ушла из-под ног, но это не мешало вести борьбу за Россию вдали от России.
