Текст: Василий Владимирский
Сразу хочу прояснить два момента. Во-первых, эта статья подготовлена на основе доклада, сделанного в рамках научно-фантастической (sic!) конференции «Человек будущего» («Человек-22»), которая проходила в феврале 2026 года на базе Школы Дизайна Высшей Школы Экономики. Так что первым делом мне хотелось бы выразить благодарность ВШЭ, а также организатору конференции, критику, преподавателю, исследователю фантастики Сергею Жигареву (Шикареву) за предоставленную площадку.
Во-вторых, на этих страницах я обращаюсь к нескольким исследованиям, где образ «человека будущего» в советской фантастике рассматривается куда подробнее и детальнее. Если вам покажется, что здесь что-то не до конца раскрыто, что какие-то нюансы я упустил, попробуйте отыскать эти книги — там вы наверняка найдете ответы на свои вопросы.
Главный источник по нашей теме — книга «Краткая история советской фантастики. 1917-1931» Алексея Караваева, напечатанная в конце 2025 года волгоградским издательством «ПринТерра-Дизайн». Интересные интерпретации тех же событий и текстов предлагает германский литературовед Маттиас Швартц: его монография вышла в 2013 году в Берлине и называется «Expeditionen in andere Welten. Sowjetische Abenteuerliteratur und Science-Fiction von der Oktoberrevolution bis in die Stalinzeit» («Экспедиции в другие миры. Советская приключенческая и научно-фантастическая литература от Октябрьской революции до конца сталинской эпохи»). За философским осмыслением образа человека будущего смело обращайтесь к Константину Фрумкину, в 2021 году он написал увлекательнейшую работу «Соблазны “Туманности Андромеды”. Лейтмотивы коммунистической утопии от Томаса Мора до Ефремова и Стругацких». Ну и на всякий случай, чтобы не попасть впросак, стоит познакомиться с «12 мифами о советской фантастике» Антона Первушина, где компетентно, со ссылками на источники, опровергаются некоторые устойчивые мифы, связанные в том числе и с ранней советской фантастикой. Эта книга вышла в 2019 году в Санкт-Петербурге, в серии «Лезвие бритвы».
Россия 1920-х — страна фантастов в самом буквальном смысле. В те годы у нас сложилась уникальная в мировой практике ситуация: у кормила власти оказались люди, испытывающие к фантастике острый интерес, симпатию, а иногда и просто авторы «жанровой» прозы. Ни Англия, ни Франция, ни Германия, ни даже США такой высокой концентрацией любителей фантастики в управленческих структурах похвастаться не могли, да и в России эта ситуация, кажется, больше ни разу не повторялась. Смотрите сами:
• Основатель Пролеткульта Александр Богданов — фантаст с дореволюционным стажем, автор романов «Красная звезда» и «Инженер Мэнни». Умер в результате неудачного эксперимента по переливанию крови в 1928 году;
• Член коллегии Наркомзема Александр Чаянов — фантаст и утопист, автор «Путешествия моего брата Алексея в страну крестьянской утопии» и серии мистико-романтических повестей в духе Гофмана. Расстрелян в 1937 году;
• Один из создателей Агитпропа, впоследствии председатель Всесоюзного комитета по стандартизации Алексей Гастев — фантаст, автор рассказа «Экспресс. Сибирская утопия» и ряда утопических проектов, которые пытался реализовать в СССР и за рубежом. Расстрелян в 1939 году;
• Нарком просвещения Анатолий Луначарский — автор фантастических пьес и рассказов (например, сборника коротких притч «Идеи в масках»), неоднократно делился на страницах газет и журналов своими соображениями о том, какой должна быть настоящая советская фантастика. Умер на французском курорте в 1933 году;
• «Любимец партии» Николай Бухарин — человек, который дал зеленый свет «красному Пинкертону». Расстрелян в 1938 году;
• Наконец, Лев Троцкий, второй человек в партии большевиков (а по мнению ряда современников и историков даже первый) — внимательно следил за литературными экспериментами советских и зарубежных футуристов, космистов, авангардистов и т.д. Имел вполне продуманное мнение об обществе будущего и о человеке будущего, которое не стеснялся высказывать вслух. Простите за длинную цитату из книги «Литература и революция» 1924 года, но это важный для понимания контекста момент. Троцкий прогнозирует:
Он поставит себе задачей ввести в движение своих собственных органов — при труде, при ходьбе, при игре — высшую отчетливость, целесообразность, экономию и тем самым красоту. Он захочет овладеть полубессознательными, а затем и бессознательными процессами в собственном организме: дыханием, кровообращением, пищеварением, оплодотворением — и, в необходимых пределах, подчинит их контролю разума и воли. Жизнь, даже чисто физиологическая, станет коллективно-экспериментальной. Человеческий род, застывший homo sapiens, снова поступит в радикальную переработку и станет — под собственными пальцами — объектом сложнейших методов искусственного отбора и психофизической тренировки.
<...>Освобожденный человек захочет достигнуть большего равновесия в работе своих органов, более равномерного развития и изнашивания своих тканей, чтобы уже этим одним ввести страх смерти в пределы целесообразной реакции организма на опасность, ибо не может быть сомнения в том, что именно крайняя дисгармоничность человека — анатомическая, физиологическая, — чрезвычайная неравномерность развития и изнашивания органов и тканей придают жизненному инстинкту ущемленную, болезненную, истерическую форму страха смерти, затемняющего разум и питающего глупые и унизительные фантазии о загробном существовании.
Иными словами, создание Нового Человека, «сверхчеловека» (или, как мы сказали бы сегодня, постчеловека) в начале 1920-х представлялось одному из лидеров большевистской партии вполне реальной, достижимой целью. Причем достижимой в обозримой исторической перспективе, лет через сто или даже раньше. «Что нам стоит дом построить — нарисуем будем жить», плюнул, дунул — и понеслось. Но это не просто безумные фантазии Троцкого, они возникли не на пустом месте: что-то такое в те годы определенно витало в воздухе.
Чтоб не быть голословным, предлагаю посмотреть, как воплотилось это видение будущего на страницах нескольких популярных фантастических романов 1920-х годов.
Немецкий литературовед Маттиас Швартц справедливо отмечает, что книг, действие которых разворачивалось бы исключительно в будущем, светлом или не очень, в ранней советской фантастике исчезающе мало. Как правило, повествование строилось по лекалам классической утопии: наш современник, часто после долгих мытарств, переносится наконец в грядущее — как у Эдварда Беллами или Герберта Уэллса. Таких книг в ранней советской НФ как раз немало — для иллюстрации упомяну здесь только некоторые, самые показательные.
• Яков Окунев, «Грядущий мир», роман впервые опубликован в 1923 году. Героя погружают в анабиоз и отправляют на 200 лет в будущее. К моменту пробуждения на Земле уже построена всемирная Коммуна. У ее граждан как на подбор лысые головы, все они одинаково одеты, в ходу прибор идеограф, который передает на расстояние мысли и эмоции: умы коммунаров будущего абсолютно открыты, тут невозможен злой умысел, нет места личным тайнам и стыдным секретам. Еда заменена питательными ваннами, а радиоактивный душ освежает и омолаживает. Болезней как таковых нет, а безнадежных больных и генетически неполноценных уничтожают в младенчестве, чтобы не мучились.
Любопытно, что уже в позднесоветское время молодой ленинградский фантаст Вячеслав Рыбаков, участник литературного семинара Бориса Стругацкого, сочинил повесть «Вода и кораблики», она же «Мотылек и свеча», с очень похожим фантдопущением в основе: после глобальной эпидемии все выжившие земляне обретают способность читать мысли друг друга, и это становится отправной точкой для построения утопии. Правда, во главу угла у Рыбакова поставлена другая, этическая проблема: эта открытость мыслей мучительна для космонавта, который вернулся на Землю после десятилетий космических странствий, он стесняется своих мелких грязных мыслишек, неконтролируемых позывов, и не знает, как жить в прекрасном, морально безупречном, хрустально-чистом мире будущего.
• Николай Муханов, «Пылающие бездны». Роман впервые опубликован в журнале «Мир приключений» в 1924 году. Это, видимо, первая советская космоопера — и одна из первых космоопер в истории литературы вообще. Человечество представляется автору как череда сверхцивилизаций, по очереди восходящих к зениту, а потом затухающих — очевидная отсылка к оккультному учению Елены Блаватской о «семи коренных расах», но бдительные советские цензоры почему-то ее не разглядели (как, впрочем, и у Алексея Толстого в «Аэлите»). В 2423 году нашей эры в Солнечной системе кипит война между Землей и Марсом. К этому моменту человечество во всю практикует «фотографирование мыслей», воскрешение мертвых, программирование поведения и другие технологии контроля и управления разумом; люди будущего преодолели «зависимость от естественных потребностей», они контролируют большую часть физиологических и психологических процессов, а эманации радия в воздухе освежают и омолаживают. Легко дается нашим счастливым потомкам и учеба: информацию тут записывают напрямую в мозг при помощи «лучей бирадия». Ну и, конечно, здесь тоже не носят волос, а поскольку питаются сверхлюди Муханова почти исключительно пищевыми таблетками, зубы также превратились в бессмысленный атавизм.
• Виктор Гончаров, «Межпланетный путешественник», 1924 год. Опять-таки в некотором смысле прорывная книга: видимо, здесь встречается первое упоминание в НФ параллельных миров, где время течет с разной скоростью — по ним-то и путешествует главный герой романа, наблюдая чудеса победившего коммунизма. Например, на Земле, отстоящей от его мира всего на столетие, благодаря развитой медицине и антимикробной обработке люди уже живут по 300 лет. Это, обратите внимание, как раз наши дни. А на Земле, отстоящей на 500 тысяч лет, земляне и вовсе размножаются делением, представление о полах здесь по большей части утрачено. Очень вдохновляющая перспектива: постранствовав по этим мира, герой утверждается в мысли, что его современникам, коммунистам первой в мире страны рабочих и крестьян, есть за что бороться и к чему стремиться.
• Вадим Никольский, «Через тысячу лет», роман 1927 года. Тоже известная и заметная книга, хотя и без каких-то прорывных сюжетных ноу-хау. Автор показывает читателям повседневный быт человечества в 2925 году: благодаря омолаживающим ваннам, экстрактам витаминов и ферментов продолжительность жизни достигла 500 лет, люди будущего поголовно питаются синтетическими желе и фруктами, не едят мяса, а обучение ведется во сне. Как водится, искусственный отбор на высоте: «слабое, хилое, больное и вырождающееся» уничтожают, а «социальная мелиорация» запрещает неполноценным гражданам размножаться — для очистки генофонда.
• И, наконец, Александр Беляев, любимец юных советских читателей и пожилых советских редакторов, которые ценили его за высокую работоспособность и неизменную пунктуальность. «Радиополис», роман 1927 года — позднее в переработанном виде он выходил отдельной книгой под названием «Борьба в эфире». По большому счету это одна из самых неудачных книг зрелого Беляева, но во многом показательная. Здесь все традиционно: на дворе стоит чудесный и удивительный XXI век, обитатели мира будущего избавились от волос, половые признаки слабо выражены, питаются тут таблетками «с небольшим глотком воды», живут долго, при необходимости используют сложную хирургию вроде замены хрусталика глаза, проходят регулярные сеансы «электризации», «массажа для нервов», а благодаря специальным препаратам почти не нуждаются во сне. При необходимости в городах будущего включается централизованное управление массами, совместные действия координируются при помощи бытовой телепатии. Ну а учатся тут, само собой, «по радио», что не удивительно: текст написан по заказу ведомственного журнала «Жизнь и техника связи», где и публиковался в исходной редакции.
Надо сказать, советские фантасты не очень четко представляли, как именно произойдет это чудесное преображение, как из человека настоящего вылупится человек грядущего. Однако самым популярным в СССР 1920-х средством создания Нового Человека считалась евгеника, искусственный отбор: эта мысль прочно засела в головах не одних лишь писателей, и мало кто видел в отбраковке и селекции «хомо сапиенсов» нечто неэтичное. За улучшение человеческой расы путем искусственного отбора ратовал, например, К. Э. Циолковский. Константин Эдуардович выступал за принудительную стерилизацию «насильников, калек, больных, слабоумных, несознательных и т.п.». Кроме того, калужский мечтатель легко разделял людей на высшие и низшие расы:
(«Разговор /диалог/ о праве на землю», 1933 год).
В других работах Циолковский рассуждал об «оплодотворении всех женщин от высших мужчин, без их участия. Полученное потомство опять оплодотворяется высшим мужчиной. Теоретически уже пятое поколение дает почти совершенство. Аналогия: племенной бык, преобразующий стадо» и т. д. Сейчас мы стараемся лишний раз не вспоминать эти странноватые идеи вдохновителя советской космонавтики, но из песни слово не выкинешь: в основе его видения «образа будущего» лежала именно прикладная евгеника.
Так каким же с точки зрения советских фантастов 1920-х должен стать «высший человек» в результате хитрых евгенических манипуляций и отбраковки неполноценных уродцев? Усредненный портрет довольно специфичен:
- Человек будущего прежде всего лыс. Волосы — атавизм, долой их!
- Половые различия выражены слабо, мужчину не отличишь от женщины: при искусственном отборе и принудительном осеменении внешняя привлекательность роли не играет;
- Люди будущего неприхотливы в еде, питаются таблетками, иногда употребляют другую синтетическую пищу, реже — напрямую воспринимают лучистую энергию из окружающего пространства;
- Часто подвержены постоянному воздействию радиации, электрических импульсов, разнообразной химических составов, бодрящих и оздоровляющих;
- Люди будущего без труда обучаются, используя для этого гипнопедию;
- У Нового Человека не очень хорошо с индивидуальностью: на уровне инстинкта советские «постлюди» знают, что частное всегда подчиняется общему, но это не личный выбор, а скорее рефлекс, привитый с младенчества или заложенный генетически;
- Нередко практикуют телепатию и передачу эмоций, иногда образуют единую надличность, надмозг, коллективное сознание;
- При этом живут очень долго, столетиями, активно используют для продления жизни новейшие достижения медицины — как это сочетается с готовностью в любой момент пожертвовать собой ради коллектива, не очень понятно.
Алексей Караваев в своей книге задается риторическим вопросом: тот ли это мир будущего, «в котором хочется жить»? Ответ напрашивается, хоть и парадоксальный, но очевидный: да, для граждан Страны Советов 1920-х — именно тот. Не зря именно такой сценарий раз за разом воспроизводят фантасты, живописующие чудеса грядущего. Но, справедливости ради, этот образ будущего не всем нравился до упаду — случались и редкие исключения.
Про роман «Мы» Евгения Замятина говорить не буду, об этой классической антиутопии и без меня сказано более, чем достаточно. Подчеркну только один нюанс: рукопись Замятина закончена в 1920 году, когда Гражданская война только подошла к перелому, и непонятно было, устоит ли в ближайшие месяцы советская власть, а если устоит — какую форму обретет. Таким образом, роман «Мы» ни в коем случае не «антисоветчина», скорее полемика с Гербертом Уэллсом, Шарлем Фурье и другими утопистами старой школы, и только в малой степени отклик на манифесты современников.
Но не только лишь Замятин — были в ранней советской фантастике и другие невосторженные авторы. В частности, в своей работе Алексей Караваев упоминает книгу Андрея Марсова «Любовь в тумане будущего. История одного романа в 4560 году», изданную в 1924-м за счет средств автора. Люди будущего здесь сохраняют отменное здоровье благодаря «химическим купаниям» в фиолетовых лучах, питаются калорийными таблетками, вступают в брак исключительно с теми, кто им подходит «по психофизическим очертаниям внутренней жизни» — то есть живут примерно так же, как в восторженных утопиях. Однако при этом существует множество инструментов тотального контроля — например, постоянное ментальное сканирование (в домах, на улицах, в цехах), и любые отклонения от стандарта, вызывают немедленную жесткую реакцию. «Ультра-Рамсовые лучи» позволяют Службе Общественной Безопасности наблюдать и фотографировать то, что происходит в головах у граждан прекрасного мира будущего, и автора это не слишком радует. Главный герой нарушает закон, влюбляется — взаимно! — в девушку, которая ему не предназначена, и это предсказуемо ведет к трагедии. Не слишком светлое будущее, хотя вроде бы скроено ровно по тому же лекалу, что и у других ранних советских фантастов.
Много узнаваемых утопических деталей и в романе Тео Эли (под этим псевдонимом выступал Федор Ильин) «Долина новой жизни», вышедшем в 1928 году. В этой книге тоже отказываются от традиционного размножения, практикуют искусственное оплодотворение, а зародышей оставляют «дозревать» в инкубаторе; активно используют развитые медицинские технологии, в том числе трансплантацию внутренних органов, питаются вкусными и полезными синтетическими таблетками, блокируются архаичные, ненужные инстинкты, лишние чувства и эмоции — вроде инстинкта размножения. Женщин мало, они, в общем, при таком раскладе не особо и нужны, обучение идет телепатически, на подсознательном уровне, применяется повсеместный контроль мыслей. Вроде бы все как в коммунистическом раю. Но нет: эту квазиутопию создал американский миллиардер, капиталист, мечтающий уничтожить старое человечество и захватить мир, и главный герой-изобретатель в конце концов бежит из этого Парадиза, только пятки сверкают. Ну а триггером для его бунта опять-таки служит запретная любовь — привет, Замятин, привет, Оруэлл, привет, товарищ Марсов!
Впрочем, это редкие диссонансы в общем дружном и радостном хоре. У подавляющего большинства советских фантастов такой образ человека будущего — с голым черепом, питающегося синтетическими таблетками и управляемого телепатически — вызывал скорее симпатию. Для нас, живущих сто лет спустя, в 2020-х, это звучит как несмешной анекдот — но только если относиться к пресловутой «прогностической функции фантастики» с неуместной серьезностью. Если же принять очевидное («фантастика — литература!»), и рассматривать эти книги именно как литературу, сложную систему образов и метафор, то влияние романов 1920-х на жанр в целом трудно переоценить.
Одна из любимых фраз братьев Стругацких, которую они повторяли и в статьях, и в интервью, и в повестях:
Как ни парадоксально, это абсолютно в традиции советской фантастики 1920-х. Ранняя отечественная НФ о будущем за редчайшими исключениями строится на пафосе преодоления — преодоления социального неравенства, преодоления природы, преодоления диктатуры естества и преодоления самой смерти. Подчинение вещного мира человеческой воле, чаще всего воле коллективной — главное содержание таких текстов. И этот мессадж фантасты 1920-х передали следующим поколениям как эстафетную палочку.
Ну а вопрос о том, как и в какую форму этот пафос позднее отлился, заслуживает отдельного, более детального разговора.
