Текст: Арсений Замостьянов
Юрий Нагибин когда-то сравнил положение дел на литературном Олимпе с Политбюро ЦК КПСС. Есть действительные члены — почти небожители. Есть кандидаты. И есть те, кого не приняли в этот ареопаг. Ну а во главе стола заседаний — «генеральный секретарь». Эту роль занимали то Пушкин, то Лев Толстой. Писемский не был забыт. Его романы переиздавались, дважды выходили собрания сочинений, очень неплохо скомпонованные. В его честь называли улицы, названия его самых известных произведений произносили с уважением, но в политбюро писателя посмертно не кооптировали. Даже поверхностное чтение мемуаров показывает, что при жизни интерес к нему был острее.
«Тюфяк»
Пытливый юноша отправился учиться в Москву, в университет, который в те времена славился необычайно. Он окончил физико-математическое отделение, потом служил мелким столоначальником в палате государственных имуществ. Среди его литературных опытов того времени — не только очерки, написанные в подражание Гоголю, но и смелые «Эротические похождения одной весьма почтенной барыни» — отзвуки дерзкого студенческого остроумия. Шалости шалостями, но очень скоро оказалось, что словесность — его призвание. В 1850 году в журнале «Московитянин» вышла повесть «Тюфяк», после которой в литературном мире к нему стали относиться как к восходящей звезде. Со страниц «Тюфяка» на читателя хлынула образная, бойкая русская речь. Повествование шло на грани гоголевского гротеска, но эту грань не переходило. В этой повести как будто в сгущенном виде собраны образы и коллизии, характерные для того времени. Там заложен и будущий гончаровский Обломов, и чеховские сюжеты, раскрывающие пошлость несложившейся семейной жизни, и тургеневский мотив мужской нерешительности, и рассказ о несостоявшемся таланте. Обыденная история — разрушение семьи, в которой никогда не царила взаимная любовь. Губернский город, дворянский круг, мягкий и слабовольный герой — Тюфяк, ранняя смерть, никем не оплаканная… Многие считали, что Тюфяк — альтер-эго автора. Вряд ли это так. Скорее он сочувствовал таким людям, как Бешментов. Людям, не обнаружившим способности действовать.
«Из рук вон, до чего неприличен!»
О Писемском заговорили. В обществе он держался не то с вызовом, не то с простодушием и прямотой. Но его размашистые манеры эпатировали великосветских денди. Писемский и внешне никогда не соответствовал представлениям об изяществе и моде. Чем-то он напоминал гоголевского Ноздрева — кипучего и невыносимого. «Трудно себе и представить более полный, цельный тип чрезвычайно умного и вместе оригинального провинциала, чем тот, который явился в Петербург в образе молодого Писемского, с его крепкой, коренастой фигурой, большой головой, испытующими, наблюдательными глазами и ленивой походкой. На всем его существе лежала печать какой-то усталости, приобретаемой в провинции от ее халатного, распущенного образа жизни и скорого удовлетворения разных органических прихотей», — вспоминал Павел Анненков.
На утонченных снобов он производил впечатление несусветного парвеню, эдакого неуемного деятеля, который не желает считаться с приличиями. Кстати, он не любил говорить по-французски, быстро утомлялся в обществе иностранцев. При этом не был славянофилом, его кабинет украшали портреты Жорж Санд и Беранже. Недруги дразнили его «литературным Собакевичем». Друзья, с иронией, называли Ермилой — видимо, за грубоватый «мужицкий» нрав.
Яркие натуралистичные воспоминания о Писемском сохранились в мемуарах Авдотьи Панаевой — прекрасной дамы русской литературы 1860-х. Если верить Панаевой, Тургенев говорил об Алексее Феофилактовиче так: «Это из рук вон, до чего он неприличен! Я готов был сквозь землю провалиться от стыда. Вообразите, явился читать свой роман, страдая расстройством желудка, по обыкновению, рыгал поминутно, выскакивал из комнаты и, возвращаясь, оправлял свой туалет — при дамах! Наконец, к довершению всего, потребовал себе рюмку водки, каково? Судите, господа, мое положение. И какая бестактность, валяет себе главу за главой, все утомились, зевают, а он читает да читает. Хозяйку дома довел до мигрени… Боже мой, уродятся же на свете такие оболтусы! Мне, право, стыдно теперь показаться в этот дом». Тургенев (а, может быть, и Панаева), конечно, преувеличивал — ради красного словца. Но Писемский давал повод к таким разговорам.
Не ладил он и с власть имущими. Писемскому не нравилась бюрократия, ему трудненько было на службе, даже — во главе литературного журнала. Он саркастически писал о стародавних барских устоях. Но и либеральное сектантское поклонение Европе сразу разочаровало писателя.
Он показывал эпоху, открывал пласты русской жизни, подобно Бальзаку, создавал большую человеческую комедию. Был внимателен к общественным движениям, к переменам, которые всегда происходят, даже в самые консервативные времена. Впрочем, Писемскому довелось пережить и Крымскую войну, и великие реформы, и времена революционного террора. А в литературе подростком он захватил пушкинские времена, а уходил, когда русские студенты уже зачитывались французскими декадентами.
Забытый драматург
Писемский был одним из наиболее влиятельных драматургов своего времени. Спектаклям по его пьесам часто сопутствовал ажиотаж. Неудивительно: он всегда говорил об актуальном, об остром. «Трудная судьбина» — в этой пьесе он порассуждал о крестьянах, об их судьбе. Вечный вопрос, который никогда не разрешится.
В «Просвещенном времени» попытался раскрыть «женский вопрос». «Писемский показал трагедию русской женщины того времени, превращённой в вещь, предмет роскоши. Не в том, что, описав типичный случай (эта история не выдумана автором, такое случалось сплошь и рядом в "просвещённое время"), Писемский нащупал корни трагедий — превращение человека в товар. Феноменальность пьесы в том, что вплоть до финала пьеса написана так, будто бы это комедия!» — рассуждает критик.
Почему же его не ставят сегодня? Почему он не интересует режиссеров — и театральных, и кино? Такая судьбина. Его как будто считают устаревшим. Печальная несправедливость. Остается ждать, когда Алексея Феофилактовича переведут в действительные члены политбюро.
Нигилисты и масоны
Он действительно не считался с приличиями. Но его репутация зиждилась на прочной славе романа «Тысяча душ», удивительного по точности и художественной силе. Его герой Яков Калинович — изворотливый карьерист, не лишенный идеалов — однажды взмолился: «Господи, неужели в жизни, на каждом шагу, надобно лгать и делать подлости?» О Калиновиче спорили до упаду: прежде таких героев-современников встречали только во французской литературе, у Бальзака и Стендаля. После этого романа в литературном мире Писемского воспринимали как первого среди равных. Дерзкий молодой критик Дмитрий Писарев в статье «Писемский, Тургенев и Гончаров» в 1861 году признал его лучшим из ныне живущих русских писателей — наследников Гоголя. Казалось, что только Писемскому доступны и сатира, и беспощадный анализ действительности, и искусство увлекать. Быть может, если бы в ХХ веке роман «Тысяча душ» оказался в школьной программе, если бы сложилась традиция написания сочинений об этом произведении и о его главном герое — мы бы сегодня гораздо чаще вспоминали о Писемском. И никто бы не сомневался, что он — классик золотого века русской литературы.
В пору ристалищ охранителей и радикалов Писемский стал заведовать беллетристическим отделом в «Русском вестнике» Михаила Каткова, в то время перешедшего на консервативные позиции. Там он и опубликовал роман «Взбаламученное море», который можно считать предвестием антинигилистической прозы. Тогда только-только с легкой руки Тургенева вошло в обиход само понятие «нигилист». После этого Писемского снова сравнивали с Гоголем, учеником которого он считался. Оба они прошли путь от любимцев вольнодумной публики до столпов самодержавия. Хотя оттенки были разные. Снова и снова его сопоставляли и с Тургеневым. Писемскому представлялось, что молодые вольнодумцы — нигилисты — шалят из праздности, как и пристало дворянским недорослям. Но мода на нигилизм может обернуться катастрофой… Двоих писателей сравнивал в своей статье популярный либеральный критик Варфоломей Зайцев: «Г. Тургенев знает молодежь, поэтому Базаров — живой человек. А вам, господин Писемский, могут удаться только баклановы и варегины, иначе вас всегда будут обманывать лакеи и шуты, корчащие Базарова, которых так удачно представил Тургенев в лице Ситникова».
Ему вторил Максим Антонович: «Тургенев и Писемский следуют по одному направлению, но первый, как благовоспитанный джентльмен, пробирается вежливо, толкая своих противников, извиняется перед ними; тогда как второй лезет и ломит, как сиволап, всем корпусом наваливается на каждого встречного. Тургенев говорит колкости, но, как человек светский, до того тонкие, что простоватый слушатель примет их за комплимент, тогда как Писемский облает так, что уж не может быть никакого сомнения в том, что это лай». Боялись, боялись Писемского журнальные мудрецы.
Несмотря на репутацию выдающегося мастера прозы, в глазах и недругов, Писемский оставался во многом фигурой комической. Это редкость для писателей первого ряда. Не пророк, не борец, не подвижник, а тип шекспировского Фальстафа, потешного жизнелюба и фанфарона. Правда, Фальстаф не писал романов и пьес…
Все мемуаристы вспоминают о странностях Писемского. Николай Лесков, высоко ценивший его литературный дар, вспоминал: «Он был чрезвычайно жизнелюбив, подозрителен и осторожен. Очень часто он доводил свою осторожность до крайности… находил опасным ходить по тротуарам, потому что стоящие вдоль тротуаров упряжные лошади „могут фыркнуть“… — „Как вам не стыдно всего так бояться? Это в таком крупном человеке, как вы, — даже противно!“ — „Вот тебе и раз! — возразил как бы удивленный Писемский, — отчего же бояться стыдно? А если у меня это врожденное?» Это черты, свойственные художнику, который замкнулся в мире своих героев и теряется в житейском море. Несмотря на напористый характер, Писемский был беззащитен. И это ощущается в его книгах — они написаны страстно, открытым сердцем. А по блистательной критической статье о гоголевских «Мертвых душах» мы можем судить о том, как мыслил Писемский — ум, не знавший шаблонов. Никто так внимательно не прочитал второй тому великой поэмы, как Писемский. По напору мысли я бы сравнил эту статью с гончаровским эссе «Мильон терзаний» — о «Горе от ума».
Глубокой старости он не познал, умер в неполные 60. В последние годы стал мрачнее и резче. Когда в 1871 году вышел роман «В водовороте», его сперва восприняли как растянутый фельетон, не более. Он снова атаковал революционеров, к тому времени уже вовсю показавших себя. Нравы 1860-х приводили его в бешенство, но герои романа — подчас люди ультрасовременные — не лишены благородства. Недаром эту книгу так высоко оценивали Толстой и Лесков.
Он верил, что Россию спасут созидатели, кооператоры. Ратовал за хождение в народ, но без революционной агитации. К народникам относился, быть может, не так серьезно, как они того заслуживали. В романе есть красноречивая реплика:
«Революционные движения какие-то нашли!.. Бьются все, чтобы как-нибудь копейку зашибить, да буянят и болтают иногда вздор какой-то в пьяном виде».
Увы, по большому счету, этот непростой роман так и остался непрочитанным. Быть может, его время впереди. Да и вообще — время Писемского, как нашего провожатого по весям XIX века, до сих пор не настало.
