Текст: Марианна Смирнова
14 марта 2026 года на девяносто седьмом году жизни скончался немецкий философ, социолог и политолог Юрген Хабермас. Девяносто шесть лет – долгая жизнь по любым меркам, а когда она выпадает на такой насыщенный социальными потрясениями век, каким был двадцатый… Тут есть что осмыслять, скажем так.
Юрген Хабермас был знаковой фигурой для всей западной мысли двадцатого века. Профессор Франкфуртского университета, автор внушительного списка работ по социальной и политической философии, отмеченный десятком премий и даже – астероидом, названным в его честь.
Сформулировать основные идеи Юргена Хабермаса в виде пары емких фраз не получится. Он не меметичен. Никакого «звездного неба над головой и нравственного закона внутри нас», никакого «Бог умер» и т.п. Вообще никаких революционных концепций.
Однако на его понимание общественного диалога во многом опирается политическая западная мысль. Хабермас был публичным интеллектуалом в неироничном смысле этого слова. Он сочетал в себе открытость к вызовам эпохи, способность корректировать собственные взгляды и называть вещи своими именами.
Чтобы стать убежденным демократом…
Путь Юргена Хабермаса в науке тернистым не назовешь. Он учился в Марбурге, Гёттингене, Цюрихе и Бонне. Преподавал в нескольких университетах Германии, включая Гейдельбергский. Впоследствии стал профессором Франкфуртского университета, где и возглавлял кафедру с 1984 года до самого выхода на пенсию.
Формально Хабермас считается видным представителем Франкфуртской школы. Но важно понимать следующее: с ее ранними идеологами Юрген Хабермас полемизировал. Да, он начинал свою академическую карьеру как ассистент Теодора Адорно – но научной идиллии между ними не было.
Напомним, что Франкфуртская школа в качестве философской общности начала складываться в Институте социальных исследований Франкфуртского университета в тридцатых годах, причем идеологами школы стали мыслители неомарксистского толка. Нет, не «учение Маркса всесильно». Однако критическое отношение к капитализму было вшито в их построения. Общество виделось им системой, пронизанной скрытыми, часто манипулятивными механизмами власти.
Нетрудно догадаться, что во времена Третьего Рейха всем им пришлось покинуть Германию. Накануне войны Франкфуртская школа, возглавляемая Максом Хоркхаймером, перебралась в США. Там, в этом своеобразном изгнании, и обрела окончательные очертания их критическая теория…
Кстати говоря – критическая теория чего?
Всего. Макс Хоркхаймер, Теодор Адорно, Герберт Маркузе и другие представители Франкфуртской школы полагали, что капиталистическое общество (в том числе и в США, куда они бежали от набирающего силу Третьего Рейха) истинной свободы выбора не дает никому. Массовая культура обслуживает интересы определенных групп и создает «одномерного человека», как выразился Маркузе. Критический подход необходим, чтобы выйти из-под власти идеологий, освободиться от «ложного сознания».
Взрывная смесь неомарксизма, фрейдизма в исполнении «франкфуртцев» создали фундамент для западных левых.
И, в общем, понятно, почему. Он принадлежал к другому поколению. Да, он тоже застал ночь Европы – расцвет нацизма в Германии, войну, крах довоенных идей и образа жизни. Но есть поправка на возраст. На момент начала Второй мировой войны Юргену Хабермасу исполнилось всего десять лет.
Войну Юрген Хабермас наблюдал глазами подростка, успевшего побыть членом гитлерюгенда. Победу СССР и, соответственно, поражение Третьего рейха он встретил шестнадцатилетним юношей. Он наблюдал крушение взглядов собственного отца, члена НСДАП. Стал свидетелем раздела Германии. Взросление и так-то нередко сопровождается внутренними бурями с переменой взглядов. А при таких вводных переворот в мировоззрении был просто неизбежен. И он, конечно же, произошел: Хабермас впоследствии не раз призывал свою родину помнить о том, что очень хочется стереть из коллективной памяти…
Неоспоримой ценностью для него стала демократия европейского образца. Получив в юности прививку против националистических идей, он выработал концепцию «конституционного патриотизма», который предполагает, что государство – гарант демократии и прав человека (и именно в таком качестве достойно полной лояльности).
Еще раз о важности коммуникации
Научная карьера Хабермаса пошла на взлет в пятидесятых годах, когда Институт социальных исследований вернулся из своего заокеанского изгнания. Хоркхаймер возглавил Франкфуртский университет, а Адорно стал его ближайшим сподвижником и выбрал Хабермаса на должность своего научного ассистента. Однако, как мы помним, прямым продолжателем их идей Хабермас не стал – разошелся со старшими коллегами во взглядах, даже на время покидал Франкфурт по этой причине.
Собственное «лицо» Хабермас-философ имел уже в шестидесятых, Но программной работой, которая, собственно, и выдвинула его в первые ряды европейских мыслителей, стал двухтомник «Теория коммуникативного действия», изданный в 1981 году.
Ключевая идея, отсылающая нас скорее к «теории социального действия» Макса Вебера, чем к трудам Адорно и Маркузе, такова. Коммуникация интерсубъективна, и это означает, что вы всегда соразмеряете себя с Другим. Даже ваше «я» интерсубъектно. До определенной степени, вы смотрите на себя глазами другого – того, с кем находитесь в неком общем контексте. Поэтому крайне важен общий дискурс.
Дискурсивная этика по Хабермасу подразумевает, что консенсус – величина динамическая, а не постоянная. Это то, что вырабатывается здесь, сейчас, во взаимодействии. Подобно тому, как в споре рождается истина… только здесь рождается не истина и даже не хромой компромисс, а общность. Отправные точки для совместной деятельности.
Отсюда недирективное понимание морали – либо все участники коммуникации принимают общую норму без принуждения, либо это не моральная норма, а нечто другое.
Чтобы последовательно продвигать эту идею, нужно безоговорочно верить в базовую рациональность человека. Точнее, в его рациональное, осознанное стремление к благу, которое преодолеет все иные мотивы.
Хабермас рационален – или оптимистичен? – настолько, что допускает продуктивный диалог даже там, где люди расходятся даже не во взглядах, а в глубинных основаниях этих взглядов. Как могут сцепиться воинствующий атеист с глубоко верующим человеком, никому рассказывать не надо: эти яростные дебаты видели все, кто хоть раз заходил в Интернет.
В 2004 году состоялась дискуссия немецкого философа с кардиналом Йозефом Ратцингером, будущим Папой Бенедиктом XVI. Речь шла о поиске общих точек либеральном государстве. Мир, в котором возможен и необходим диалог между светским и религиозным сознанием, Хабермас назвал постсекулярным, признав тот очевидный факт, что чистый разум, каким его видели в эпоху Просвещения, не смог создать сугубо секулярное общество.
То есть там, где условный Докинз предъявляет аудитории «слепого часовщика» и бросает все силы на то, чтобы опровергнуть и разбить убеждения оппонентов, Хабермас утверждает, что вычленить общее зерно из диаметрально противоположных картин мира все-таки возможно. Как? А вот так: согласно Хабермасу, «мировоззренчески нейтральные высказывания о том, что в равной степени является благом для каждого, могут претендовать на то, чтобы на добровольной основе стать приемлемыми для всех».
Это требует от человека большой дисциплины ума. И более того, это требует способности отделять себя от собственных ценностей. А также – от детского опыта, от впечатлений и травм, от всего, что подспудно формирует наше личное кредо.
Собственно, и сам Хабермас вряд ли был полностью свободен от идей своего века, от потрясений своей юности, от надежд своей зрелости. Демократия по Хабермасу – это совсем не «выбор большинства». С его точки зрения, в демократическом конституционном государстве большинство не вправе навязывать меньшинству собственные культурные и политические практики под соусом «доминирующей культуры».
Меньшинство, собственно, тоже такого права не имеет. Ведь межличностные и правовые нормы, которые вырабатываются в интерсубъектном взаимодействии свободных и разумных существ, актуальны только в одном случае: если внутри сообщества действует принцип эгалитарного взаимодействия. Иначе все это просто не будет работать.
Возникает вопрос: что же это за общество, в котором возможно реализовать эти принципы мирным путем (а другим способом и не реализуешь)? И что делать с теми, кто их последовательно отвергает?
С обществом примерно ясно: это такой социум, который гарантирует каждому возможность стремиться к максимально индивидуализованному, очищенному от идеологических наслоений благу. Но благо это само по себе – результат консенсуса, а значит, для его достижения придется даже не поступиться своими убеждениями, а… измениться самому?
Утопия? Утопия. Но исключительно разумная и привлекательная. Разумней пока еще не придумали (и в этой крайней, предельной рациональности заключена также ее слабость).
Помимо утопии
Хабермас охотно участвовал в открытых дискуссиях, давал интервью и т.п. Его живо интересовали проблемы, которые ставит перед человеком современность. Возьмем, например, «Будущее человеческой природы. На пути к либеральной евгенике?». Здесь Хабермас рассуждает об этической подоплеке генной инженерии. Корректировка наследственных заболеваний – пускай, а как насчет «проектирования» личности запланированного ребенка? Потрясший западное общество теракт 11 сентября 2001 года дал ему повод задуматься о природе терроризма и религиозного фундаментализма в современную эпоху. И т.п.
Стремясь, очевидно, к интеллектуальной честности, он критиковал всех. В Америке Хабермас видел источник политического просвещения и «мощный импульс прагматизма» – но это не помешало ему в предисловии к «Расколотому Западу» высказаться так: «Запад расколола не угроза международного терроризма, а политика нынешнего правительства США, игнорирующая международное право, ставящая ООН на грань кризиса и разрывающая связи с Европой». Безусловно верен он оставался образу единой демократической Европы, которая могла бы стать платформой для гражданского общества и разумного диалога.
Прямо сейчас, на наших глазах, завершается двадцатый век, испробовавший на себе все: тоталитарные режимы, революции истинные и игрушечные, научные и технологические прорывы. Завершается не совсем по календарю – точно так же, как девятнадцатый век завершился только с началом Первой мировой войны, и не ранее.
