Текст: Фёдор Косичкин
Сообщение о найденной могиле д‘Артаньяна у кого-то может вызвать изумление – как это, могила литературного героя? Это же все равно что найти в Ла-Манче могилу Дон Кихота! У кого-то – удовлетворение: наконец-то можно воздать достойные почести доблестному генералу, опошленному, если не прямо оболганному одним бойким беллетристом и десятками следующих по его пятам сценаристов.
Но в действительности д’Артаньян ни то ни другое – не литературный персонаж и не историческое лицо. Точнее, и то и другое. И этим уникален.
Храбрый (и умный! – что встречается гораздо реже) офицер с многосложным гасконским (то есть горским) дворянским именем действительно существовал; он действительно, подобно сотням тысяч энергичных молодых людей всех эпох и народов отправился из родной глухомани в столицу в поисках счастья и чинов. И действительно их добился – став мушкетером, исполнителем секретных поручений Мазарини и боевым генералом, лично известным Королю-солнцу, который искреннее оплакал его гибель на поле боя в 1673 году в шестидесятилетнем возрасте.
Нет ничего странного, что профессиональный литератор, намечая в 1844 году сюжет для нового занимательного романа-фельетона – то есть, напомним, романа, который писался по главам для воскресных номеров газеты, чтобы восполнить нехватку в выходной день новостей – решил произвести в главные герои реальное историческое лицо почти двухсотлетней давности. Написал же Пушкин двадцатью годами ранее трагедию про реального Годунова. Хотя, судя по сразу данному названию, самому́ дерзкому юнцу (чей романный год рождения, впрочем, был сразу отнесен на добрые десять лет раньше исторического) по первоначальному замыслу отводилась скорее роль связующего звена в приключениях трех настоящих мушкетёров – как Ильф с Петровым изначально отводили Остапу Бендеру роль простого ассистента охотника за тёщиными бриллиантами Ипполита Воробьянинова. А главную роль, судя по тому, что в авторском предисловии он называет затеваемое сочинение, которого он якобы просто публикатор, "Воспоминания графа де Ла Фер о некоторых событиях, происшедших во Франции к концу царствования короля Людовика XIII и в начале царствования короля Людовика XIV", Дюма предполагал отвести Атосу, чье имя, кстати, правильнее по-русски передавать как «Афон», потому что Athos – это и есть название одноименной горы.
Перо вывело по-другому, это ничуть не странно, странность в другом: Дюма père, в отличие от Пушкина, чей «Борис Годунов» вырос из внимательного чтения фундаментальной «Истории государства Российского» Карамзина, не имел ни охоты, ни времени изучать исторические документы и хроники. И использовал уже существующее красочное и обширное сочинение известного в свое время писателя второй половины XVII – начала XVIII века по имени Гасьен де Куртиль де Сандра. Причем называлось это трёхтомное сочинение, изданное в 1700 году, не иначе как «Мемуары г-на д’Артаньяна» – потому что г-н де Сандра, кстати, сам в молодости мушкетер, как раз и специализировался на производстве подобных псевдомемуаров великих людей прошлого, не успевших написать их лично – конкретно д’Артаньян еще и по причине, увы, заметной по его подлинных письмах малограмотности.
Оставляя за скобками изумление от самого факта, что во Франции XVII века, то есть во времена, как бы формально соответствующие временам царя Алексея Михайловича, уже существовали профессиональные светские литераторы с определенной специализацией, отметим всё-таки, что де Сандра не был, говоря по-современному, фейкоделом, ни даже чистым конъюнктурщиком, а, видимо, действительно считал, что, подобно библиотекарю Борхеса, исполнял божественный промысл, заполняя прореху в некой идеальной Библиотеке – и заодно, прямо скажем, зияние в собственном кармане.
Немудрено, что Дюма в происках золотой жилы использовал именно это сочинение. Но называть его цикл романов о гасконце просто коммерческим ремейком «Мемуаров г-на д’Артаньяна» было бы неправильно. И мы едва ли бы о них помнили столько лет спустя. Дюма действительно создал живых полнокровных героев – настолько энергичных и симпатичных, что мы напрочь забываем не только о том, что мушкетеры – это вовсе не странствующие рыцари Круглого стола, а, в сущности, рядовые полка дворцовой стражи, но и о более важных вопросах. Правильно ли поступил 17-летний прокачанный в фехтовании юнец, с ходу вписываясь в кровавую разборку двух яростно соперничающих вооружённых формирований, – этот вопрос не стои́т; д’Apтаньян таков, каков он есть, это основа его персонажа; но что касается подвесок королевы – так ли благородно помогать жене обманывать собственного мужа? Тем более если эта семейная измена как-то близко подходит к измене государственной? Насколько этично поступил профессиональный фехтовальщик д‘Артаньян, навязавший смертельную дуэль неизвестному в Ла-Манше, только чтобы завладеть его паспортом? И, наконец, как трактовать «суд и приговор», устроенный самовольно четырьмя вооружёнными мужчинами одной женщине, – бывшей жене одного из них?
Вопросы эти проскальзывают мимо сознания подростка, впервые погружающегося в захватывающий мир шпаг и плюмажей – а потом просто забываются. В голове оседают «тысяча чертей» и реки бургундского и бордосского вина. К которым Шарль Ожье де Батс, шевалье д’Артаньян, имеет самое косвенное отношение – но связан неразрывно. Может быть, нынешняя находка в Маастрихте поможет «отвязать» исторического персонажа от литературного образа – но даже она едва ли сможет вывести его на передний план.
