Интервью: Игорь Вирабов/РГ
Так исторически сложилось, что во времена военных гроз у нас голоса поэтов нередко кажутся пронзительнее, а то и честнее, чем ленты новостей, топтания экспертов, пересуды очевидцев. А если речь идет о женских голосах?
Целый отряд военных поэтесс пришел в литературу из Великой Отечественной - все разные, непохожие, ни у одной судьба не гладкая. Их теперь часто забывают, юбилеи их пролетают вскользь - даже когда цитируют, не сознавая того, их въевшиеся в генетическую память строки.
"Кто говорит, что на войне не страшно, тот ничего не знает о войне". Это, конечно, Юлия Друнина. Поэма "Зоя" о Космодемьянской - это Маргарита Алигер. "Ленинградская мадонна", "Никто не забыт, ничто не забыто" - это Ольга Берггольц. А кто не помнит этого - "Не отрекаются любя"? Стихотворение такое трогательное - а написано в 1944-м военврачом Вероникой Тушновой, в эти годы служившей по госпиталям и санитарным поездам… Между прочим, в эти дни, 27 марта, ей, Веронике Тушновой, 110 лет.
Мне и показалось - чем не повод поговорить о женщинах-поэтах, посвятивших жизнь и творчество войне? Собеседница, конечно, тоже не случайна. Среди самых ярких голосов женской поэзии в нынешней войне, на СВО, - непохожий на другие голос Анны Долгаревой.
Она поэт и военкор. Рыжая грива из-под шлема. Вслед ей - кто восторженно, а кто шипя: "валькирия спецоперации". А у нее в стихах вместо ответа: "Я стою перед огромным морем, и море то - / Память и черный шелк. / Моя фамилия - Долгарева / От слова "долг".
Только что вернулась из очередной поездки в ДНР, успела в выходные съездить в Вологду, шесть встреч с читателями за два дня. Температурила. На днях опять куда-то. Говорим, считайте, на бегу. Но разговор не мимолетный.
Анна, можно назвать поэтесс, пишущих сегодня об СВО, наследницами того военного поколения - что между ними общего, в чем различия?
Анна Долгарева: Я особой разницы не вижу. Дело в том, что есть подход, при котором биография неотделима от текста. А можно воспринимать только текст - и тогда окажется, что на самом-то деле по большому счету современные поэтессы едут на наследии того поколения. Поскольку я технарь по первому образованию, скажу так: нынешняя военная поэзия, особенно женская, - это первая производная от женской поэзии Великой Отечественной. К сожалению - поскольку поэзии в широком смысле нужны свои, неповторимые голоса. Поэтому и я пытаюсь искать какие-то новые пути…
Вам часто приходится надевать в поездках броню, шлем, камуфляж. По этому поводу вспомнилось: у Вероники Тушновой в годы войны появились детские стихотворения (ее еще удивило, что на фронте были нарасхват ее стихи о дочке) - и в одном она появляется перед девочкой в гимнастерке и пилотке, и та ее не узнает… "Я сама себя бы не узнала / три недолгих месяца назад… / Вдруг она вгляделась, подбежала, / засмеялась: "Мама, ты солдат?" Так все-таки, каково поэту в форме, каково женщине на линии фронта, когда вокруг одни мужики, которым не до лирики?
Анна Долгарева: Вы же говорите о женщинах, которые тогда принимали непосредственное участие в войне. У нас сейчас практически нет женщин-поэтесс, которые физически принимают в войне прямое участие. В лучшем случае они пару раз ездили под присмотром, то есть не видели примерно ничего. Пишут в тылу, сочувствуют и сопереживают, что тоже может являться формой литературы, но с Друниной это не сравнишь. И даже с Тушновой не сравнишь. Совершенно разные вещи.
Что касается меня, можно назвать мое участие опосредованным: наблюдаю за войной, находясь рядом с солдатами. Конечно, мне, как военному корреспонденту, было бы существенно проще, будь я мужчиной: некоторые пути мне закрывают просто потому, что "ты девочка, мы за тебя боимся".
Но сама-то по себе я не очень сильно акцентирую внимание на своей женской ХX-хромосоме. Я не очень лирична, не очень женственна, мне вполне комфортно в мужской среде. Единственное… Наверное, слишком тяжело переживаю трагические события, которые происходят на фронте с моими знакомыми людьми. Видимо, по моей психике это бьет сильнее, чем по психике мужчины. А так - ничего.
А как встречают вас сейчас на СВО - как военкора, волонтера или все-таки известного поэта?
Анна Долгарева: На СВО я в основном присутствую в качестве военного корреспондента, то есть непосредственно по профессии. Как волонтер я, безусловно, работаю постоянно. Но, поскольку без машины, все, что закупаю для военных, передаю либо службам доставки (благо они сейчас там работают), либо через друзей, либо как-то еще. Сама-то езжу общественным транспортом, приезжаю в первую очередь, чтобы снять репортаж.
А что касается поэта - не могу сказать, что еду туда с ощущением своей высокой миссии в искусстве.
Читаю, только если кто-то из знакомых командиров прямо вот попросит почитать стихи. А так - работаю сугубо как военный корреспондент.
Ну да, как пишете вы, на войне вы "не женщина, а фотоаппарат", фиксирующий фронтовые будни. Так у вас и книга прозы названа. Одна из героинь, старушка-скульптор из Новосветловки, рассказывает, как ее прикладом бил рыжий из батальона украинского "Айдар" (признан в России террористической организацией и запрещен), потом грозился изнасиловать, а она на следующий день от ужаса ослепла, прокляла этого рыжего - а когда поселок освободили наши, он оказался среди трупов. И старушку волновало перед операцией: может, вернется зрение - и этот страшный рыжий перестанет ей сниться? Это лишь одна история из вашей книги… К слову, если вспоминать о медиках-поэтах Друниной, Тушновой - вам на СВО такие не встречались?
Анна Долгарева: Не помню точное название, кажется, есть канал, что-то вроде "записок доктора Ани". Там девушка, как я понимаю, военный медик, пишет стихи - есть и вполне себе неплохие, но я не могу сказать, что как-то очень глубоко в это погружалась…
На первый взгляд, наверное, удивительно, но ведь в поэзии Великой Отечественной война соседствует с любовной лирикой: любовь - жизнь - смерть все время неразлучны. Всем известны настоящие шедевры, от "Жди меня" до того же "Не отрекаются любя". Вы ведь когда-то тоже признавались: после гибели любимого человека "приехала на Донбасс умереть". И у вас в стихах - "О Господи, я так хочу быть чья-то, / но я везде, на части я разъята". И совсем уже отчаянно - "не буду никого из вас любить, / военные, бойцы и офицеры, / не привяжусь я ни к кому из вас, / и больше никого не хоронить". И на разрыв признание: "Я не хочу жить в двадцать первом веке". Отчего, по-вашему, в поэзии неизбежно роковое соседство - война и любовь?
Анна Долгарева: Про войну и любовь мне очень сложно всегда писать. Честно говоря, когда меня накрыло это мощное военное "мортидо", для меня закрылось "либидо". Или, скажем так, когда ушла в "танатос" - "эрос" закрылся. С другой стороны, переплетение в поэзии "эроса" и "танатоса", когда тексты пишутся не одной краской, и дает самый мощный эффект. Конечно, у меня есть личные истории, и про любовь, и они зачастую связаны с войной, потому что круг моего общения - в основном люди военные.
При этом не могу сказать, что у меня много текстов про войну и любовь. Есть несколько, они даже скорее неплохие.
Вы вот сказали, что не очень любите читать стихи перед военными - вам неловко: до того ли им. А вообще на войне, на передовой кому нужны стихи?
Анна Долгарева: Думаю, на передовой все-таки лучше слушать не мрачные стихи, а веселые песенки. Вот я с бойцами езжу - у них в машине далеко не всегда играет что-то бодрое и военное - чаще какая-нибудь попса, девочка поет красивым голосом про любовь. Хотя при этом в самом деле мне иногда пишут военные - о том, что мои стихи им нужны. И это очень ценно. Еще ценнее то, что пишут в основном люди молодые. Для них и хочется писать - независимо от того, военные они или гражданские. Для людей думающих, что-то понимающих в поэзии. В конце концов стихи всегда пишутся как отражение своего абсолютного представления о поэзии.
Кстати, о песенках в машине. Можно вспомнить миллион песен - военных и любовных - на стихи поэтесс поколения Великой Отечественной. Все они были страшно популярны, большая часть из них дожила до наших дней. Сегодня появляются песни, связанные с СВО, песни на стихи современных поэтов, в том числе и женщин. Но они такие все - послушал и забыл. Им не грозит стать ни народными, ни популярными - и дело тут, мне кажется, не в чьих-то кознях. То ли мелодии исчезли, то ли слова не те, а рэп и вовсе не запомнишь, не перепоешь. А жаль, мне кажется, что это важно…
Анна Долгарева: Мне кажется, сейчас в поп-музыке работают больше истории маркетинговые. Сомневаюсь, что это связано с поэзией всерьез. Любое хорошее стихотворение, в котором даже есть песенный ритм, без продюсирования и маркетинга сегодня не взлетит… Я очень мало знаю хороших песен, посвященных специальной военной операции, а те хорошие песни, которые я слышала, - это в основном такой панк-рок. Даже не рэп, который, честно говоря, мне совершенно не нравится. Могут ли песни в этом жанре стать популярными - пожалуй, не возьмусь судить.
Во фронтовой поэзии Великой Отечественной был такой важный нерв: вот у Тушновой - в госпитале раненые замерли, последние сводки по радио: "Мы слушаем... Сейчас нельзя не вместе!". Вот это: мы все вместе. И сейчас этот мотив звучит. Вы тоже верите: "А все-таки начнется посевная, за танками поедут трактора". Все вместе - общая страна, цель, смысл. У вас Гагарин с Богом говорит, и у него улыбка, и страна, и песня, и вечность - "молодые, молодые". Но при этом вдруг у вас: "Мы пена дней эпохи СВО"... Нет за этим ощущения, что мы не очень-то и вместе, что в тылу мы снова делимся на белых и на красных?
Анна Долгарева: Слушайте, ну вот давайте вспомним про Берггольц. Все знают: муж был репрессирован, ее допрашивали в НКВД, она ребенка потеряла - как бы не с чего ей быть горячей сторонницей советской власти. При этом в дни блокады она пишет: "Мы будем драться с беззаветной силой, / мы одолеем бешеных зверей, / мы победим, клянусь тебе, Россия, / от имени российских матерей". Судя по дневникам, весь ее юношеский пламенный коммунизм закончился - и все-таки она делает все, что может сделать для своей страны, - как свою последнюю жизненную задачу. Поколение, которому не надо было объяснять, почему важно - вместе.
Но вот у вас же в Telegram-канале я читаю про бурную дискуссию вокруг "двух теток из Красноярского края, которые выступили против сбора средств для бойцов в школе: "Поднимайте патриотизм из своего кошелька. Что вы в наш лезете?" Мол, бойцы СВО зарабатывают хорошие деньги, машины покупают, у детей льготное поступление". Вы в скобках эмоционально объясняете, почему важна такая помощь бойцам на фронте. При этом уверяете: подобным "теткам" бесполезно что-то объяснять. А почему?
Анна Долгарева: Я там же объяснила: это типаж вневременной. Эти женщины могли бы стать героинями Зощенко или Аверченко, они могли существовать в царской России, в советской России, в каждом веке они были бы органичны, в каждом веке - смешны в своем чванливом самодовольстве, склочности, уверенности, что мир вращается вокруг, чтобы доставить им удовольствие. Господи, да они бы в тех же выражениях ругали на киевском подворье княгиню Ольгу за налоговую реформу в 945 году!
При этом абсолютно бессмысленно вмешивать государство в конфликт с такими тетками (а тетки будут производить конфликт, ибо такова их природа). Если, конечно же, мы не строим идеальное общество навроде коммунизма. Если строим, то базару нет, половина теток будет сидеть, а половина - светиться праведностью и доносить на соседей.
Нужен ли нам такой расклад, я оставлю за скобками, вот мой лучший друг считает, что нужен. Но общество наше неидеально и долго еще будет неидеальным. Жлобство - история вневременная и вненациональная. Жлоб есть, был и будет неотъемлемой частью общества хоть при Владимире Мономахе, хоть при Владимире Путине. И бороться с каждым жлобом, с каждой хабалистой теткой - это попытка царя Ксеркса высечь море. Можно теоретически, но зачем.
У вас полно поклонников, на ваших вечерах по всей стране, как и на спектакле в столичном Новом театре, не протолкнешься. Но ведь заглянешь в ленту - злобных хейтеров у вас тоже полно. Вы говорили: так у вас со школьных лет. Есть объяснение - а почему и для чего?
Анна Долгарева: Насчет хейтеров мне сложно сказать. Я человек очень своеобразный, крайне мало приукрашивающий свой публичный образ. Как не умела в детстве, так и сейчас не умею. А без этого непросто. Когда человек неретушированный выходит на публику, это вызывает сильный отклик, причем со всех сторон.
Молодых поэтесс 1940-х годов, по их признаниям, вдохновляли поэты Маяковский, Блок, Есенин. А кто для вас, пусть условно, учитель в поэзии?
Анна Долгарева: Ох, у меня любимые поэты меняются по сто раз в месяц. Ну, могу сказать, недавно в дискуссии я говорила про Есенина, которого с детства страшно любила - и продолжаю любить его "Москву кабацкую". При этом мне заметили, что говорила я с каким-то обреченным видом. У меня бывает, все это очень меняется, так что лучше не говорить о каких-то постоянных привязанностях в поэзии. А вот учителем своим, пожалуй, назвала бы Дмитрия Воденникова. Его советы молодым авторам очень помогают.
Мне кажется, несправедливо, что у нас нет ни музеев, ни памятников военным, фронтовым поэтессам Великой Отечественной. И юбилеи их как будто пролетают мимо. И в женской поэзии ХХ века все они как будто на задворках: есть Ахматова, Цветаева - и остальные. Распределять места в поэзии - дело неблагодарное и субъективное. И все же: не согласны?
Анна Долгарева: Я бы могла, конечно, согласиться с вами, что отсутствие музея фронтовых поэтесс - это очень плохо. Да, эти замечательные женщины в невыносимо тяжелое время не остались в стороне от истории своей страны, участвовали и писали про войну. С другой стороны, всех поэтесс, писавших о значимых событиях, нельзя взять и за гендерную принадлежность скопом назначить великими. Наверное, по гамбургскому счету, никто из них не оказал влияние на литературу, сопоставимое, скажем, с Маяковским.
Хотя, конечно, у Друниной были великие строки - "Я только раз видала рукопашный. / Раз наяву. И тысячу - во сне…". Друнину я страшно любила в детстве, юности. И не только за ее стихи. Она была и остается для меня эталоном жизненным. Хотела бы я так прожить жизнь, как Друнина. Я имею в виду ее жизнь до самого конца: когда Советский Союз, за который она пошла воевать, которому отдавала жизнь, когда этот Советский Союз закончился, Друнина просто ушла из жизни.
