Текст: Денис Краснов
Всякий, кто отваживается приступить к изучению столь специфического предмета, как русская философия, неизменно оказывается перед выбором: с чего начать? Услужливый поисковик в первую очередь предъявит два капитальных и, пожалуй, самых известных труда — оба под названием «История русской философии». И оба — за авторством виднейших мыслителей русского зарубежья: протопресвитера Василия Зеньковского (1948) и философа-интуитивиста Николая Лосского (1951).
А вот книга ученика Лосского, Сергея Левицкого, находится в тени этих двух гигантов, хотя именно её, вероятно, справедливо было бы назвать оптимальной точкой погружения в бурный и затягивающий поток оригинальной, почти ни на что не похожей русской мысли. Особенно для не слишком подготовленного читателя. Левицкий признавался, что свои «Очерки по истории русской философской и общественной мысли» старался изложить популярным языком, в чём-то «даже ценой некоторого упрощения». Однако для того, чтобы писать доступно, но содержательно, требуются выучка и талант — а этого у автора было в избытке.
Жизненный путь Сергея Левицкого (1908-1983) начался на окраине Российской империи — в портовом балтийском городе Либава (ныне — латвийский Лиепая), где служил его отец, капитан 1-го ранга Александр Левицкий. Известным морским офицером был и дед Сергея Александровича — вице-адмирал Павел Левицкий, участвовавший в Цусимском сражении. В числе дальних родственников будущего философа также значится знаменитый живописец-портретист времён Екатерины II — Дмитрий Левицкий.
После переезда Левицких в Эстонию Сергей учится в Ревельской русской гимназии, но семье, в целом, живётся непросто. Александру Павловичу приходится даже зарабатывать игрой на рояле — он озвучивает в кинематографе немые фильмы. Тем не менее Сергею удаётся перебраться в Прагу для учёбы в Карловом университете под руководством Николая Лосского. В 1941 году Левицкий получает степень доктора философии, защитив диссертацию на тему «Свобода как условие возможности объективного познания».
Свобода на долгие годы становится предметом его пристального научно-публицистического интереса — возможно, и потому, что свободы лишаются его близкие, оставшиеся в Эстонии. В 1940-м отца Левицкого арестовывают органы НКВД и, этапировав в Ленинград, расстреливают как «белого офицера». Мать философа, Софья Павловна, после депортации из Таллина в Киров также вскоре умирает.
Левицкий вступает в Народно-трудовой союз российских солидаристов, и после Второй мировой войны в числе перемещённых лиц оказывается в Германии. Возникшее там издательство «Посев» в 1947 году публикует крупную работу Левицкого — «Основы органического мировоззрения», после которой за ним закрепляется статус философа-солидариста.
В 1950 году Левицкий вместе с женой и двумя детьми переезжает в Соединённые Штаты. В 1955-м он становится одним из призёров конкурса радиостанции «Освобождение» на лучший труд, опровергающий идеи марксизма, и следующие 10 лет работает в этой организации. Однако философия не выпадает из фокуса внимания Левицкого, и в 1958 году выходит один из главных трудов его жизни — «Трагедия свободы». Учёный препарирует феномен свободы, её внутренние проблемы, искажения и искушения, и в конце концов приходит к выводу:
«Нет, свобода — не исходный пункт развития человечества, она скорее есть тонкий и пока довольно хрупкий плод культуры. Свобода — не в царстве природы, а в царстве культуры. Только в системе организованного государства, в атмосфере ценностей культуры и морали может человек пользоваться плодами свободы… Свободу нужно любить, по завету Бетховена, “больше жизни”. Но только через служение ценностям, высшим, чем свобода, свобода исполняет себя и предохраняет нас от демонов рабства, прикрывающихся масками свободы».
На протяжении многих лет Левицкий преподаёт русскую литературу и философию в Джорджтаунском университете в Вашингтоне, и из этого опыта отчасти и вырастают его «Очерки по истории русской философской и общественной мысли». В них автор намечает своеобразную траекторию русской культуры: «От европейничанья петровской эпохи к русской и европейской человечности Пушкина и далее к русской и мировой всечеловечности Достоевского».
Фёдор Достоевский предстаёт едва ли не ключевой фигурой, разоблачающей соблазны цивилизации и питающей солидаристскую мысль Левицкого: «Выражаясь языком современной философии, Достоевский был персоналистом, а не индивидуалистом. Персонализм же сочетает утверждение личной свободы с императивом служения обществу и тому, что выше общества. Достоевскому принадлежат слова о том, что “все за всех виноваты”. Идея мистической, солидарной связи между людьми была одной из его излюбленных идей. В противовес нивелирующей идее всеравенства Достоевский выдвигает христианскую идею соборности и братства — идею “всечеловечества”».
Весьма любопытно и сравнение Достоевского с Львом Толстым: «Образы Достоевского магически оживают ночью, как это и полагается его “ночному гению”. В свете же дня его образы несколько меркнут перед неотразимой солнечностью образов Толстого. Толстой — это широта. Достоевский — это глубина, что, конечно, не значит, что Толстой был лишен глубины».
Ещё одной важной фигурой рядом с Достоевским оказывается Владимир Соловьёв: «Именно Достоевский и Соловьёв явились посмертными вдохновителями русского ренессанса… Не забудем, что если Достоевский – золото нашей литературы, то Соловьёв – серебро нашей мысли».
Значительное внимание уделяется и другим инициаторам религиозно-философского возрождения начала ХХ века — Дмитрию Мережковскому, Василию Розанову и Андрею Белому.
Отдавая Мережковскому «второе место на Олимпе литературной критики — сразу за Белинским», Левицкий называет его отцом русского символизма и важнейшим связующим звеном между символической поэзией и религиозной философией.
У Розанова отмечается «безответственность слова и мысли» — вот почему он именуется «Мармеладовым от философии», а также «христианским имморалистом»: «Его презрение к морали — не во имя аморальности, а во имя христианства. Здесь перед нами — снова пример отрыва мистики от морали, что было нередко в период Серебряного века, но получило особенно острую форму именно у Розанова».
В свою очередь, Белый получает от Левицкого звание «самого утончённого продукта эпохи Серебряного века». Автора «Петербурга» посещали «гениальные философские прозрения», хотя большинство его трудов на философские темы являют собой «поток недовыношенных и недорождённых мыслей».
Интерес Левицкого к современной ему литературе отражался на страницах крупных эмигрантских изданий — таких, как «Новый журнал», «Мосты», «Посев», «Грани». В 1959 году, например, он откликнулся на «Доктора Живаго» Бориса Пастернака, назвав роман «одним из самых волнующих художественно-моральных документов нашей эпохи». По мнению Левицкого, «в лице Пастернака русская литература снова стала выполнять давно запрещённую миссию живой совести».
Живой совестью и тихим дыханием добра пронизаны и произведения самого Сергея Левицкого. Он скончался 24 сентября 1983 года и похоронен на православном кладбище Рок-Крик в Вашингтоне.
