Текст: Борис Кутенков
Значительным событием стал выход новой книги Сергея Белякова о Заболоцком, анонсированной Редакцией Елены Шубиной. «Горький» публикует отрывок, относящийся к жизни поэта в 30-е годы: «Слава Заболоцкого была негромкой. Массовый читатель еще не знал его. Даже популярные пересказы Рабле, Свифта и Де Костера печатались после 1938 года без упоминания его фамилии. Но были у него свои читатели, поклонники, которые передавали друг другу старые номера “Звезды” со стихами Заболоцкого.
Переписывали в тетрадки отдельные стихотворения или даже целый сборник “Столбцы”. «Всю молодость я бормотала себе и дочери „Знаки Зодиака“. Меркнут знаки Зодиака над просторами полей... Спит животное Собака, дремлет птица Воробей...» — вспоминала Наталья Роскина. Она еще тогда не стала возлюбленной Заболоцкого, автор “Знаков Зодиака” был для нее “фигурой нереальной”. Озеров прежде никогда не видел Заболоцкого, но тоже знал его стихи наизусть…»
Новый номер выпустил журнал «Гостиная». Марина Кудимова о Шекспире: «Даже самые убедительные доказательства существования Уильяма Шекспира как человека нисколько не приближает нас к разгадке тайны и “Гамлета”, и практически всех 36 остальных пьес, вошедших в историю в неразрывной связке с этим полумифическим именем. Но каждое повторное прочтение трагедии изумляет неиссякаемостью ее вариаций. “Есть высшая смелость: смелость изобретения, создания, где план обширный объемлется творческою мыслию – такова смелость Шекспира…” Это слова Пушкина, который признавал, что работает “по системе Шекспира”…»
Вера Зубарева о том, имеет ли смысл оплачивать издание своей книги: «Если задача писателя ограничивается изданием небольшого количества экземпляров за свой счёт с целью раздарить экземпляры близким друзьям и родственникам, то обращение к такому издателю вполне оправдано. В таком случае, соглашаясь оплатить издание своей книги, писатель молчаливо соглашается и на то, что всё остальное он тоже берёт на себя. Это реальность. С ней нужно дружить, чтобы не было эффекта ложных ожиданий…»
30 марта 1853 года в Нидерландах родился Винсент ван Гог. Prosodia вспоминает художника стихотворением Леонида Губанова. «Ну, и “великие не продаются”. Великие – это Винсент ван Гог и немножко Губанов, создатель неофициального литературного объединения СМОГ (расшифровывается как “Смелость, Мысль, Образ, Глубина” или “Самое молодое общество гениев”). В 18 лет Губанов уже был готов драться и с обывателям и с судьбой. В том же 1964 году он написал стихотворение “Рембо”…»
«Москвич Mag» представляет интервью с Александром Чанцевым. О «толстяках»: «…толстые журналы были в последнее время таким заповедником свободных жанров. У них достаточно плохая ситуация с продажами. И все эти журналы, борясь за выживание, разрабатывали какие-то новые рубрики, опросы, конкурсы… Давали площадку молодым авторам. Так что в последнее время получилось, что толстые журналы были гораздо свободнее, чем даже интернет-издания…» О новой книге эссе «В какой-то детской стране»: «Тексты достаточно разные — про современную русскую литературу, переводную, отдельно про литературу Азии и Африки и еще статьи про музыку… Мне трудно что-то из этого выбрать. Например, было очень популярно интервью с Татьяной Горичевой, нашим недавно умершим философом. Она была совершенно потрясающая…»
О направлениях в литературе: «Во-первых, мне сейчас гораздо интереснее нон-фикшн, а не проза, потому что художественная проза немного себя изжила. Как, например, можно сейчас написать очередную семейную сагу? Ну, допустим, выйдет семейная сага на 800 страниц, а будем ли мы ее читать, что она нам нового скажет? А вот нон-фикшна сейчас очень много интересного. Я бы ориентировался, например, на издательство Ad Marginem, у них сейчас выходит много интересных книг. Они как раз следят за западными философскими и концептуальными трендами, которые происходят здесь и сейчас».
На «Снобе» Алексей Черников беседует с литературоведом Василием Молодяковым о Блоке. «Профессорскому сыну и внуку, начавшему писать стихи, полагалось печататься в «либеральных» и «прогрессивных» толстых журналах. Вспомним замечательный эпизод из его автобиографии. «Как-то в дождливый осенний день (если не ошибаюсь, 1900 года) отправился я со стихами к старинному знакомому нашей семьи, Виктору Петровичу Острогорскому, теперь покойному. Он редактировал тогда „Мир Божий“. Не говоря, кто меня к нему направил, я с волнением дал ему два маленьких стихотворения, внушённые Сирином, Алконостом и Гамаюном В. Васнецова. Пробежав стихи, он сказал: „Как вам не стыдно, молодой человек, заниматься этим, когда в университете бог знает что творится!“ — и выпроводил меня со свирепым добродушием… После этого случая я долго никуда не совался».
Денис Драгунский пишет о нашумевшем курьёзном случае, связанном с его фамилией. Из редакционного предисловия. «Денис Драгунский неожиданно стал героем абсурдной новости: нейросеть, проверяющая книги на соответствие новому законодательству, усмотрела в его фамилии отсылку к наркотикам. В колонке для “Сноба” “попавший под лошадь” писатель размышляет о том, как это стало возможным и что нам, собственно говоря, со всеми этими новыми технологиями делать (спойлер: искать им няню)». Из комментария Драгунского: «ИИ — это типичный вундеркинд. То есть не только Wunder (чудо), но и Kind (дитя). Мы много раз слышали о гениальных юных музыкантах, математиках, спортсменах — которые при этом не умеют ориентироваться в окружающем мире. Не знают, как купить хлеб в магазине, оплатить поездку в метро и что такое Сыктывкар. Их легко одурачить и обидеть. Вундеркинду необходима внимательная и строгая няня. Которая, при всём уважении к его одарённости, научит его вытирать нос…»
В «Лиterraтуре» — стихи Кости Ямщикова:
- седой красивый статный
- ужель придет обратно
- упал он как столичный снег
- и не вернется больше нет
- у эскалатора он слег
- и там вошел в столичный гроб
- работник метрополитена
- в пакете полиэтилена
- черном
- со взглядом обреченным
- и стеклянным
Textura публикует подборку Александра Белякова:
- мне видится утренней хатой
- с белёсым дымком над трубой
- мой внутренний мир небогатый
- когда я встречаюсь с тобой
- два равно изношенных психа
- мы долго гуляем вдвоём
- приходим в отчаянье тихо
- и чай утешительный пьём
Там же Елена Черникова продолжает свою колонку. На этот раз – «О любви». «Ромео и Джульетта, два дебютанта-невротика, прославились на весь мир как жертвы слабой логистики (сюжет истрёпан со времён Овидия), но мало кто понимает, что пьеса — о борьбе за власть, то есть о политике. Остранился драматург и в слезинку ребёнка запечатал четырёхвековую историю кровавых разногласий в Италии между военно-политическими группировками гвельфов и гибеллинов. Хороший текст всегда вроде шрапнели, где разлёт начинки зависит от интерпретаторов-читателей. Сказка — удобная капсула снаряда. Люблю».
В «Несовременнике» – стихи Никиты Фёдорова с предисловием Владимира Аристова: «Стихи Никиты Фёдорова я узнал впервые примерно год назад, поэтому можно уже понять, как изменяются его поэтические устремления и поэтика. В тех его известных мне опытах привлекало внимание особое взаимопроникновение образов на малом участке текста. Некоторая мягкая метаморфоза, ведущая к особой концентрации выражения. В нынешней подборке появилась определенная жесткость; словно вдалеке присутствует – пройденная уже – рамка, заданная, например, Иваном Ждановым, Виталием Кальпиди, Дмитрием Гаричевым…»
бабушкиной рябине
- чтобы вылепить рябину
- воздух обожгли в саду
- буквой буквой затем глиной
- чешется во рту
- Господи в горячем блюдце
- свет семи лучей
- ей взойти на крови тусклой
- дочерью Ничьей
- расплескала и умыла
- так гореть-брести
- Твой ожог беречь по силам
- ягодке в горсти
«Лиterraтура» и «Знамя» откликаются на книгу стихов Василия Нацентова «Хорольская балка» (М.: Пироскаф, 2025). Ольга Балла в «Знамени»: «Вся книга (а она очень цельная) в некотором смысле может быть прочитана как диалог поэта со своим изначальным, с детства и навсегда заворожившим ландшафтом, вписывание себя в его координаты. Вообще, кажется, мотив возвращения здесь — один из настойчивых: “О, если бы мне повториться / здесь, на земле, на притихшем весеннем Дону…”, “Загадай возвратиться в дегтярную горечь, в запах бабьего пота», и главное направление движения (взгляда, чувства, памяти, воображения, всего) — вглубь. Этому никоим образом не сопутствует идеализация изначального. Напротив — видение у поэта ясное и во многих отношениях горькое…”»
Анна Аликевич в «Лиterraтуре»: «Нужно сказать, что в кругу своих современников, как это называется, в литературной тусовке, Нацентов представляется самым нейтральным, умиротворяющим поэтом, у него сложно найти высказывание, относящееся не к птицам и не к событиям двухтысячелетней давности — хотя, если прочесть от корки до корки, то несколько строк о наших днях соберется. Откровенно романтических мотивов тоже мало.
Сегодняшнему глазу он видится классическим, то есть воспевающим вечные и отвлеченные ценности, не “съезжающим” ни на публицистику, ни на сантименты; высокое предназначение дара — дань старомодности».
В «Знамени» Алексей Мошков пишет о последнем по времени романе Виктора Пелевина. «Кстати, о тайне: а что же с самим Маркусом, с его душой? На это Виктор Олегович ответа не дает, оставляя финал открытым. Давая читателю самому додумать и решить, разгадать, наконец, эту загадку как дзенский коан. После чего вся необходимость в объяснениях отпадет сама собой. И это — четкое указание (в том числе и для автора) на то, что продолжение уже не требуется (даже несмотря на то, что сама детективная интрига остается нераспутанной, что опять-таки не на пользу тексту). Но если учесть, что любая тайна взывает к своему раскрытию, то есть обладает неким нарративным потенциалом, вряд ли писатель пойдет этим путем. А жаль, ибо не все тайны следует раскрывать. По крайней мере, в литературе».
