Текст: Денис Краснов
В тот апрельский день, около двух пополудни, в роскошном парижском отеле «Мажестик» на проспекте Клебера творилось нечто необычное.
Вот как передавала атмосферу происходившего газета «Русское время»:
«Вестибюль полон чёрных пиджаков, визиток, синих блуз и защитных френчей. Изредка мелькают генеральские погоны и даже неожиданный Станислав на шее у какого-то почётного делегата.
Сдержанно гудит человеческий улей. Среди публики много съехавшихся со всех уголков земного шара русских людей, выбранных делегатами от различных организаций — политических, общественных и профессиональных. Много и лиц, не имеющих прямого отношения к Съезду и не попавших в число приглашённых. Слышны голоса:
— Неужели же нас не пропустят?
— Почему? Мы тоже хотим попасть, мы тоже... эмигранты...»
Всего собралось около 400 делегатов почти из 30 стран мира, от Америки до Филиппинских островов. Среди тех, кто присутствовал на Съезде, даже не будучи делегатом, — несколько видных писателей, в том числе почётный академик Иван Бунин и Надежда Бучинская (Тэффи), выделявшаяся на общем фоне своей яркой сиреневой шляпкой. Двумя годами ранее Бунин попал под шквал общественной критики после пламенной речи на парижском вечере «Миссия русской эмиграции», и на этот раз решил ограничиться всего несколькими словами: «Я приветствую Съезд и заявляю, что всей душою с ним».
В чём же заключалась основная задача собрания? В доступной форме это изложила газета «Возрождение», главным редактором которой был не кто иной, как председатель Съезда — известнейший общественный деятель, философ Пётр Струве.
«Идеи? Одна идея: непримиримая борьба с большевиками в единении с внутренними русскими силами во имя восстановления национальной России — и только во имя этого, без корыстных вожделений, без яда мести.
Лица? Одно лицо, символизирующее эту борьбу с большевиками, одно имя, объединяющее нас за рубежом и влекущее к нам здоровые внутренние силы, — имя Великого князя Николая Николаевича.
И никаких лишних слов и никаких ненужных споров. Их не поймёт и не простит ни Зарубежная, ни Внутренняя Россия.
Мы, Зарубежная Россия, не ищем ничего для себя. Наша единственная задача — свергнуть власть III Интернационала. Вот что должен сказать, следуя своему Вождю, Съезд. И ничего больше».
Уже в этих тезисах, несмотря на примирительный посыл надпартийности, заключались зёрна возникших противоречий. Монархический уклон собрания отпугнул республиканцев-демократов во главе с Павлом Милюковым, чьи леволиберальные «Последние новости» инициировали масштабную информационную атаку с целью срыва Съезда. Под давлением Милюкова заколебался Российский торгово-промышленный и финансовый союз (Торгпром), от которого зависели финансирование и сама возможность проведения Съезда. Российские промышленники на какое-то время даже вышли из членов оргкомитета, но потом всё же вернулись — очевидно, под влиянием дипломатичного Струве, чьи идеи были созвучны их устремлениям:
«Возрождённая Россия должна вернуться к тем общим основам общественного и государственного бытия, на которых покоилась и покоится жизнь всех культурных народов. Эти основы суть: собственность, свобода лица и незыблемое господство закона. Россия не может не быть государством правовым, каковым она была до того момента, когда её национальное бытие было принесено в жертву задачам мировой социальной революции».
Призванный объединить всё русское зарубежье, Великий князь Николай Николаевич (1856–1929, внук Николая I - и двоюродный дядя Николая II - ред.) был выдвинут Съездом в роли «Верховного Вождя Христолюбивого Российского Воинства». Этому воспротивился другой Великий князь, Кирилл Владимирович (1876–1938, Внук Александра II, двоюродный брат Николая II - ред.), провозгласивший себя Российским Императором в 1924 году и призвавший русский народ сплотиться вокруг своей фигуры для последующего «восстановления Российского государства».
Примечательно, что исторически главная опора монархической власти — армия — в большинстве своём осталась в стороне от деятельности Съезда. Председатель Русского общевоинского союза, генерал Пётр Врангель, приказал остаткам Белой армии не вмешиваться в политику. На Съезде, правда, от имени казаков-эмигрантов выступил генерал Пётр Краснов, в том же 1926 году, к слову, номинированный на Нобелевскую премию по литературе.
В конце Съезда, продлившегося целых восемь дней, на голосование был вынесен проект создания постоянно действующего политического органа — Российского Зарубежного Комитета. Квалифицированного большинства в две трети голосов собрать не удалось, и обнажившийся при этом раскол окончательно свёл на нет попытки консолидации диаспоры под единым руководящим началом.
Один из делегатов Съезда, философ Иван Ильин, сокрушённо заметил: «Дух партийности царит ещё среди зарубежной эмиграции. И пока этот дух царит, не заслужим мы царственного обновления России. Нет ещё мудрости, нет надпартийного парения, нет государственной зрелости. И пока нет её — всякий орган, всякая организация будет партийным и гибельным делом».
А восемьдесят лет спустя Александр Солженицын назвал Российский Зарубежный Съезд «предпоследним эпизодом Российской Революции»:
«С белой стороны — это было последнее напряжение сил, последнее заметное, пусть бесплодное, движение. А с красной — через несколько лет сделан был и завершающий шаг, уже без терпеливой примирительности эмигрантов: раскулачивание–коллективизация 1929–30 годов закончила Российскую Революцию (1917–30). И — ту историческую Россию, которую мы знали в веках».
