Текст: Михаил Визель
Виктор Ремизов. «Анабарская сказка»
М: Альпина Проза 2026. – 520 с.
Виктор Ремизов – писатель подчеркнуто несовременный. В том смысле, что современные писатели стараются описать как можно более необыкновенным образом людей самых обыкновенных, будь то Джойс со своим страховым агентом Блумом, будь то Алексей Сальников со своими Петровыми. Виктор же Ремизов, наоборот, берет необыкновенных людей в необыкновенном антураже и ведёт о них как можно более ровным языком простое линейное повествование. В данном случае – о походе русских людей, государевых и торговых, под водительством потомственного морехода, помора Данилы Колмогора из Якутска вниз по Лене, через полуостров Таймыр – и далее вверх по реке Анабар.
Такое водное путешествие и сейчас представляется маршрутом повышенной сложности, тогда же, в середине XVII века, когда из всего походного снаряжения в их распоряжении был разве что примитивный компас-матица да сушёный горох, оно было соразмеримо с трансатлантическим переходом. Собственно, таковым оно и являлось. Потому что для тогдашнего русского государства это была далекая колония, как для Великобритании - Виргиния и Массачусетс. Да и тунгусы, с которыми приходило взаимодействовать, мирно и немирно, - те же индейцы, с луком, стрелами, красивыми скво и известной слабостью к огненной воде.
Предпринимается этот тяжелейший поход длительностью почти в год с двоякой целью: во-первых, найти следы предыдущей экспедиции (погибли или просто сбежали от государева ока?). А во-вторых – нанести эту самую реку Анабар на карту. Для чего экспедиции придан юный грамотей-очкарик(!), изограф Савва. Чтобы таким образом разделить границы между двумя новообразованными воеводствами – Якутским и Мангазейским. И разумеется, не из первооткрывательского азарта, коим одержим Савва, а из сугубо экономического: кому где собирать ясак?! То есть соболиные шкурки, нефть XVII века, вокруг которой вертится вся экономика огромного сибирского края. И на которые налипло столько же грязи и крови, сколько налипает сейчас на нефть.
И вообще, как дотошно показывает автор, ничегошеньки в нравах людей не меняется, прокладывают ли они приполярную железную дорогу, как герои его предыдущего романа, или, как здесь разведывают будущий севморпуть. Они все так же подвержены алчности, пьянству и подлости. И все так же живёт в их сердцах стремление к красоте, подвигу и любви. Мысль не новая и даже традиционная, но, безусловно, благая. Достаточно ли её на то, чтобы вдохнуть жизнь в большой густонаселённый роман, щедро расшитый диалектизмами? Тут у каждого мера своя.
Эли Визель. Забвение
Пер. с французского Виталия Тулаева
М: Книжники, 2025 – 384 с.
30-с-лишним-летний журналист с библейским именем Малкиэль, ведущий отдела некрологов влиятельнейшей нью-йоркской газеты, приезжает в семидесятые годы в маленький румынский городок, чтобы поизучать надгробия на еврейском кладбище. Но это чтобы отвести подозрения коммунистических властей. А на самом деле у него, разумеется, есть и другая миссия, гораздо более сложная и ответственная: он приехал в родной город своего отца с библейским именем Эльханан. Во время Второй мировой войны совсем молодым человеком тот попал к партизанам и благодаря этому избежал гибели, постигшей всё еврейское население городка. А вернувшись в него вместе с советскими войсками, оказался свидетелем, едва ли не соучастником мерзкого поступка, практически военного преступления, совершенного его ближайшим товарищем по этому партизанскому отряду. И с осознанием этой вины он прожил всю жизнь. В которой было и участие в становлении еврейского государства, и преждевременная потеря любимой жены, и блестящая академическая карьера в США.
И вот теперь доктор Эльханан Розенбаум с ужасом осознает у себя признаки болезни Альцгеймера. И пока он ещё что-то помнит, посылает сына в родной город, чтобы «вспомнить все», если не самому, то глазами и устами своего сына, с которым они чем дальше, тем больше становятся одним целом, не в мистическом, а в родовом, библейском смысле.
Эли Визель (не являющийся, кстати, родственником автора этих строк) всю жизнь, с первой своей книги «Ночь», в той или иной форме пишет о катастрофе восточноевропейского еврейства во Второй мировой войне. Собственно, это именно с его подачи за ней закрепилось на веки вечные пришедшее из Септуагинты слово holocaustum («всесожжение»). (Что и принесло ему Нобелевскую премию мира 1986 года.) Этот роман 1989 года – не исключение. Но во-первых, Эли Визель как талантливый и энергичный писатель, всегда находит новые грани. А главное – делает так, что история о конкретной паре – старик-отец, некогда – титан, и взрослый сын, пытающийся быть его достойным, приобретает масштаб притчи, которую можно применить не только к конкретным обстоятельствам давно ушедшей войны ушедшего же послевоенного мира, а практически ко всем временам.
Остается добавить, что в российском издании для соблюдения действующего в России законодательства сделаны цензурные пропуски. Хочется надеяться, что они невелики, и, видимо, относятся к запрету на демонстрацию нацистской символики. Что, конечно, нагружает книгу о потере памяти и ее обретении новыми дополнительными смыслами.
Евгения Чернышова. «Собака Вера»
СПб: Азбука, 2026 – 384 с.
Юные петербуржцы увлечённо реконструируют в 2017 году Доме Печати легендарные «Три левых часа» 1928 года, выясняют отношения и «отношения» друг с другом, с миром, отстраиваются от старших и ищут учителей… Все как обычно – только это несколько другой Петербург, в котором после таинственной эпидемии исчезли все млекопитающие. И остались только насекомые и птицы. И вдруг в компании единомышленников проходит слух о том, что где-т в городе, то там, то здесь, видели большую чёрную собаку! То ли настоящую, чудом уцелевшую, то ли литературную, забежавшую непосредственно из пьесы Введенского «Елка у Ивановых». И это окончательно запутывает читателя: как воспринимать этот роман? Как янг-эдалт, как антиутопию, как филологическую прозу?
Издатели в аннотации указывают в качестве ориентира «Комнату Вагинова» Антона Секисова. Радуясь за не достигшего еще сорокалетия московско-петербургского писателя, попавшего уже в «точки отсчета», заметим всё-таки, что ближе это проза к «Питерские монстрам» Веры Сороки и «Парадоксу Тесея» Анны Баснер. Впрочем, какие отправные точки не выбирай, все равно это «петербургский текст русской литературы». Который продолжает ткаться и во второй четверти XXI века.
Сергей Самсонов. «Страсти по Немухину»
М.: РИПОЛ классик, 2026. — 832 с.
Композитор Сергей Прокофьев, как известно, умер в один день со Сталиным, но это, слава Богу, не сильно повлияло на его посмертную судьбу. Композитор Матвей Немухин волею придумавшего его писателя Сергея Самсонова родился в тот же самый день, и это всё-таки во многом его романную жизнь определило – потому что в хорошо придуманных романах, в отличие от жизни, ничего случайного не бывает. И, собственно, жизнь романного Немухина – это те семьдесят с лишним лет русской истории, которые со смерти Сталина миновали, со всеми их взлетами и падениями – помноженными на яркую творческую индивидуальность героя.
Писать о композиторах непросто – даже если автор не ставит перед собой таких сложных задач, как Томас Манн, приписавший в «Докторе Фаустусе» своего герою изобретение додекафонией техники (что вызвало неудовольствие реального Шёнберга). Но Самсонов – последний марафонец современной русской литературы. Для него роман в 800 с лишним страниц – не рекорд, а норма. Не удивительно, что выпускает он их не часто. И не удивительно, что пишет он с очень длинным дыханием, вот таким:
Джоанна Миллер, «Восьмерки»
пер. с англ. Ольги Полей.
М: Строки; РИПОЛ классик, 2026. — 448 с.
В 1920 году Оксфордский университет впервые за свою почти тысячелетнюю историю распахнул свои двери, фигурально и буквально, перед студентами женского пола, то есть студентками. И в числе первых студенток оказались четыре девушки с разными биографиями, которых объединяет (помимо принадлежности к разным стратам британского среднего класса) то, что они живут в восьмом коридоре студенческого общежития. Разумеется, в отдельных комнатах: это всё-таки георгианская Англия, а не РСФСР.
Радостям и трудностям, разочарованиям и находкам первого учебного года, разделённого, как и сама книга, на триместры, и посвящён этот совсем свежий (2025) дебютный (в весьма зрелом возрасте!) роман британской писательницы. Трудно сказать, станет ли он шедевром на все времена – но если 100 лет спустя кому-то из современных первокурсниц, попадающих в «чисто мужское» учебное заведение, типа Физтеха, он поможет освоиться - миссия его, безусловно, будет выполнена. Впрочем, как поможет и студентам этих заведений увидеть в студентках коллег, а не только девушек. Это последнее утверждение обоюдоостро – ну так о том и роман.
Кстати, из приложенной к нему хронологической таблицы следует, что полностью на совместное обучение мужчин и женщин Оксфордский университет перешёл только в 2008 году.
Иван Давыдов. «Выбранные места»
М: ОГИ, 2026 – 304 с.
По смиренному признанию автора, он любит слоняться по родине. Не путешествовать, не скитаться, потому что эти слова слишком пафосные, а именно слоняться, там и сям. И будучи человеком слова письменного, фиксировать свои наблюдения на бумагу. Но если предыдущая его книга травелогического жанра – «Люди и города» - давала срез русского средневековья в хронологическом порядке, от XIV до XVII века, в привязке к историческим личностям, то нынешняя гораздо более субъективна. Кажется, автор идёт просто от самих названий чудных русских городов:
звучит не хуже пресловутого мандельштамовского журавлиного клина гомеровских кораблей.
И в каждом городе автор выскакивает неожиданную историю. Не так уж много людей, например, вспомнит, что Касимов в Рязанской области был столицей последнего русского ханства. Но вспомнит ли хоть кто-нибудь, кроме местынх жителей, кто именно был последним касимовским ханом? Оказывается, петровский шут Балакирев, который «ханствовал» здесь аж до 1763 года.
И так про каждый из городов. Эта историческая проза переходит в эпическую поэзию. И, собственно, книга наполовину состоит из стихотворений Ивана Давыдова, тоже связанных с путешествиями. Но поэзию пересказывать смысла нет, надо читать.
Дания Жанси. DRUZHBA
М: Эксмо, Inspiria, 2026 – 384 c.
Позапрошлогодний дебютный роман сочинительницы, подписывающейся красивым именем Дания Жанси «Путешествие Лейлы» был посвящён взлёту и закату полупридуманных Global Russians; и действие его происходило не только в нашем мире, но и в некоей параллельной вселенной. Действие нового романа тоже разнесено по двум пластам, но не пространственным, а временным – в 1916 год, в сказочную страну Дореволюцию, и в 2017 год, определение которому еще не устоялось. И объединены они темой угрозы исчезновения – татарского языка (что всё-таки скорее романное допущение, чем реальность) и Аральского моря - что, увы, более реалистично. И, разумеется, есть между двумя слоями не только географическая, но и человеческая связь. Примерно такая же, как, например, в «Авиаторе» Водолазкина: через девушку в одном времени, ставшую бабушкой в другом. Хочется пожелать Дании, чтобы на ее роман сыскался и свой кинопродюсер.
Мэтт Хейг. “Такая невозможная жизнь”
Перевод c английского: Ксения Чистопольская
М: ЛайвБук, 2026 – 416 c.
Очередной международный бестселлер едва отметившего пятидесятилетие британца – история школьной учительницы математики, которая открыла для себя радости Ибицы. Кажется, что такая завязка предполагает множество не всегда пристойных qui pro quo в духе комедий с закадровым смехом, но нет; автор начинает с того, что героине попадает на Ибицу перевалив на восьмой десяток, овдовев, лишившись из-за мошенничества сбережений, и вообще, «как и многие радостные истории, она начнется с малоинвазивной радиочастотной облитерации вен».
Впрочем, и это не совсем так: в прологе бывший ученик, попавший в трудную (по меркам первого мира) ситуацию, просит у своей бывшей любимой учительницы эпистолярной поддержки – и 400-страничный роман и есть эта развернутая поддержка. Веселья в ней будет много, но особого рода. Названия глав похожи скорее на названия разделов учебника по саморазвитию: «Мастерская забвения», «Радость счета без счета» и даже «Судьба, которую мы творим» и «Vive por mí», то есть «живи для меня». Что ж, это не случное совпадение. И заявленный стартовый 15-тысячный тираж – тоже.
Евгений Милованов. «На кавказской линии»
М: Луноход, 2025 – 504 с.
Извлечённая наследниками и издателями очередная «капсула времени» – роман начала 1970-х, посвящённый Александру Александровичу Бестужеву (1797–1837), декабристу, литературному другу-оппоненту Пушкина и популярнейшему романисту своего времени, писавшему под псевдонимом «Марлинский». Восхищённые современники называли его «Пушкиным в прозе», имея в виду цветистый слог его романов, в которых действовали обуреваемые «сильными» страстями романтические герои, подобные героям южных поэм Пушкина.
С того времени произошла значительная переоценка, и «Пушкиным в прозе» все-таки обоснованно считается сам Пушкин, а проза Марлинского решительно забыта. Но биография Александра Бестужева заслуживает внимания, которое в этом толстом романе проявлено в должной мере. Хотя в ней описывается лишь последний, кавказский период недолгой жизни декабриста, когда он из якутской ссылки в 1829 году был переведён в действующую на Кавказе армию, чтобы, подобно многим другим «разжалованным» (как называли себя ставшие рядовыми солдатами офицеры), «очиститься кровью» (как называл это вдохновитель подобного «формата», сам Николай). И действительно проявляет чудеса храбрости, возвращает первый офицерский чин, но в июне 1837 года чудо не вывозит (как за полгода до этого не вывезло другого Александра – Пушкина), и он погибает в стычки с «немирными черкесами», точнее – адыгами.
Как и в случае «Анабарской сказки», главный герой достаточно необыкновенен, чтобы повествование о нем не нуждалось в стилистических изысках. Но к ним здесь к числу наиболее заметных стилистических особенностей следует отнести отчётливую патину времени. Роман историка-кавказоведа написан, можно сказать, в русле представлений советских интеллигентов-семидесятников о декабризме («тра-па-па-пам, пам... не обещайте деве юной…»): Самодержавие – деспотично; отцы-командиры – суровы, но в целом справедливы; младшие офицеры – изящны, как юные князья; декабристы – прекраснодушны и благородны; народ, в лице своих представителей – солдатиков, мечтает о воле, но смиренно терпит и любуется красой Божьего мира; горцы – мужественны и бесхитростны, как истинные bons sauvages, а вот их царьки-князья – алчны и коварны. При этом солдатики все сплошь говорят как Платон Каратаев, а вот думы самого Бестужева литературны par excellence.
Издатели уверяют, что роман не был в своё время опубликован потому, что не прошёл советскую цензуру. Действительно, кавказские войны России показаны куда более сложным явлением, чем строка в советском учебнике о «исторически-прогрессивном характере» этих, что ни говори, завоевательных экспедиций. Но сейчас кажется, что роман специально выпущен в году, объявленном Годом единства народов России. Хотя это, разумеется, не так – просто наконец-то совпало.
Дмитрий Петров. «Книга царя Саула. Расследования Петра Карловича»
М: Волки на парашютах, ООО СмартБук, 2026 – 206 с.
Ну и наконец литературный детектив. Главный герой которого, он же рассказчик, далеко не юный резонёр Пётр Карлович – носитель необычной пока что профессии: он писатель по частным заказам. Что это значит? Ничего дурного! Хочет, допустим, какой-нибудь разбогатевший человек, добившийся всего в настоящем и обеспечивший всё своим потомкам в будущем, прочнее укорениться в прошлом – и обращается к Петру Карловичу с материально подкреплённым предложением составить историю его рода. Совсем не обязательно тянуть фальшивую родословную от рюриковичей; надо просто выяснить, как есть, а дальше уж заказчик сам решит, как ему полученными сведениями распорядиться.
Для профессионального историка работа знакомая и даже почётная. Так что у Петра Карловича от передающих его телефончик из рук в руки клиентуры отбоя нет и на жизнь, он не жалуется. До того момента, пока очередной непубличный заказчик не нанимает его для того, чтобы написать историю не рода вообще, а всего лишь отца. Правда, человека необычного: влиятельного протестантского пастора (в советские годы!) в большом провинциальном городе.
Работа есть работа - Пётр Карлович едет на место, собирает сведения… и там начинаются странности. Да такие, что не то что святых вон выноси из протестантской молельни, а самому бы ноги унести. Но Пётр Карлович, разумеется, со всем справляется. И не забывает об этом увлекательно, хотя и ворчливо поведать читателям.
Профессия «частного писателя» совсем недавно казалось бы фантазией, но глядя на ситуацию на книжном рынке, убеждаешься, что фантазия на пороге воплощения, если не уже воплотилась. Достаточно назвать только что выпущенную в Редакции Еленой Шубиной книгу Александра Снегирева «По линии матери» - где ровно тот же импульс, частный заказ, приводится уже не в качестве детективного допущения, а в качестве отправной точки авторской книги известного писателя. Или «Кодекс гражданина Треушникова» Андрея Геласимова – «потрет на фоне эпохи» одного из творцов современной российской государственной системы, написанный по прямому заказу его сына и вышедший в принадлежащем ему издательстве.
Возможно, такой симбиоз приватных и публичных историй будет только расширяться. Потому что какая же приватность в эпоху тотальной транспарентности.
