Когда и при каких обстоятельствах вы познакомились с Владимиром Лениным?
Юрий Анненков: Наша семья проводила летние месяцы в финляндском местечке Куоккала, где мой отец, бывший народоволец, обзавёлся прекрасным имением. В 1906 году в Куоккалу, скрываясь от петербургской полиции, переехал Владимир Ленин. Он неоднократно заходил в наш дом навещать моего отца и Веру Фигнер, которая жила у нас после освобождения из ссылки. Таким образом, я впервые познакомился с Лениным в нашем собственном саду.
Александр Куприн: Это произошло в Кремле в начале 1919 года. В первый и, вероятно, последний раз за всю мою жизнь я пошёл к человеку с единственной целью – поглядеть на него: до этого я всегда в интересных знакомствах и встречах полагался на милость случая. Дело, которое у меня было к самодержцу всероссийскому, не стоило ломаного гроша. Я тогда затеивал народную газету – не только беспартийную, но даже такую, в которой не было бы и намёка на политику, внутреннюю и внешнюю. Горький в Петербурге сочувственно отнёсся к моей мысли, но заранее предсказал неудачу. Я и сам переставал верить в успех моего дикого предприятия, но воспользовался им как предлогом.
Какое первое впечатление произвёл на вас Владимир Ильич?
Юрий Анненков: Ленин был небольшого роста, бесцветное лицо с хитровато прищуренными глазами. Типичный облик мелкого мещанина, хотя Ленин и был дворянин. От моих куоккальских встреч с Лениным в моей памяти не сохранилось ни одной фразы, кроме следующей: раскачиваясь в саду на деревенских дощатых качелях, Ленин, посмеиваясь, произнёс: «Какое вредное развлечение: вперёд – назад, вперёд – назад! Гораздо полезнее было бы вперёд – вперёд! Всегда – вперёд!» Все смеялись вместе с Лениным…
Александр Куприн: Сразу бросилось в глаза, что у него странная походка: он так переваливается с боку на бок, как будто хромает на обе ноги; так ходят кривоногие, прирождённые всадники. В то же время во всех его движениях есть что-то «облическое», что-то крабье. Но эта наружная неуклюжесть не неприятна: такая же согласованная, ловкая неуклюжесть чувствуется в движениях некоторых зверей, например медведей и слонов. Он маленького роста, широкоплеч и сухощав. На нём скромный тёмно-синий костюм, очень опрятный, но не щегольской; белый отложной мягкий воротничок, тёмный, узкий, длинный галстух. И весь он сразу производит впечатление телесной чистоты, свежести и, по-видимому, замечательного равновесия в сне и аппетите.
Получается, вполне обыкновенная внешность? Или что-то всё же цепляет?
Александр Куприн: Ни отталкивающего, ни величественного, ни глубокомысленного нет в наружности Ленина. Разговаривая, он делает близко к лицу короткие, тыкающие жесты. Руки у него большие и очень неприятные: духовного выражения их мне так и не удалось поймать. Но на глаза его я засмотрелся. Только в парижском Зоологическом саду, увидев золото-красные глаза обезьяны-лемура, я сказал себе удовлетворённо: «Вот, наконец-то я нашёл цвет ленинских глаз!» Разница оказывалась только в том, что у лемура зрачки большие, беспокойные, а у Ленина они – точно проколы, сделанные тоненькой иголкой, и из них точно выскакивают синие искры. Голос у него приятный, слишком мужественный для маленького роста и с тем сдержанным запасом силы, который неоценим для трибуны. Он совсем лыс. Но остатки волос на висках, а также борода и усы до сих пор свидетельствуют, что в молодости он был отчаянно, огненно, красно-рыж. Купол черепа обширен и высок, но далеко не так преувеличенно, как это выходит в фотографических ракурсах.
Кстати, об изображениях. Юрий Павлович, вам ведь впоследствии довелось писать портрет Ленина?
Юрий Анненков: Да, в 1921 году советская власть заказала мне такой портрет, и мне пришлось явиться в Кремль. Ленин был неразговорчив. Каждый сеанс (у меня их было два) длился около двух часов и проходил в молчании. Ленин как бы забывал о моём присутствии, оставаясь, впрочем, довольно неподвижным, и только когда я просил его взглянуть на меня, неизменно улыбался. Мы расстались, «товарищески» пожав друг другу руки, но, унося рисунок в папке, я уже знал, что задуманный ранее портрет Ленина, как символ боевой воодушевлённости революции, я не сделаю. Роль Ленина в подобной «перекройке» показалась мне историческим недоразумением, промахом, массовой аберрацией. Выйдя из кремлёвских ворот, я вдруг испытал чувство морального облегчения.
Это было вызвано какими-то личными обстоятельствами?
Юрий Анненков: Так и есть. В ноябре 1917-го мой отец ответил категорическим отказом на предложение Ленина занять пост народного комиссара по социальному страхованию. Отец заявил, что является противником произведённого вооружённого переворота, противником всяческой диктатуры. Отправившись через день в банк, отец узнал, что его текущий счёт был целиком конфискован, а страховое общество, которым он управлял, уничтожено. Отец вернулся домой нищим. В 1920 году он умер. Когда весть о его смерти дошла до Ленина, моей матери была неожиданно назначена неплохая пожизненная пенсия, как «вдове революционера». Был ли это у Ленина просто акт политического лицемерия или жест, вызванный желанием очистить свою совесть, я не берусь судить.
Александр Иванович, а вы могли бы допустить подобный акт совести со стороны «вождя мирового пролетариата»?
Александр Куприн: Отвечу так. После нашей единственной встречи, уже ночью, в постели, без огня, я опять обратился памятью к Ленину, с необычайной ясностью вызвал его образ и… испугался. Мне показалось, что на мгновение я как будто бы вошёл в него, почувствовал себя им. «В сущности, – подумал я, – этот человек, такой простой, вежливый и здоровый, гораздо страшнее Нерона, Тиберия, Иоанна Грозного». Те, при всём своём душевном уродстве, были всё-таки людьми, доступными капризам дня и колебаниям характера. Этот же – нечто вроде камня, вроде утёса, который оторвался от горного кряжа и стремительно катится вниз, уничтожая всё на своем пути. И при том – подумайте! – камень, в силу какого-то волшебства – мыслящий! Нет у него ни чувства, ни желаний, ни инстинктов. Одна острая, сухая, непобедимая мысль: падая – уничтожаю.
Юрий Павлович, вы ещё виделись с Лениным после тех портретных сеансов?
Юрий Анненков: В декабре 1923 года Лев Борисович Каменев (тогда – председатель московского Совета) предложил мне поехать в местечко Горки, куда, ввиду болезни, укрылся Ленин со своей женой. Каменев хотел, чтобы я сделал последний набросок с Ленина. Нас встретила Крупская. Она сказала, что о портрете и думать нельзя. Действительно, полулежавший в шезлонге, укутанный одеялом и смотревший мимо нас с беспомощной, искривлённой младенческой улыбкой человека, впавшего в детство, Ленин мог служить только моделью для иллюстрации его страшной болезни, но не для портрета Ленина. Я не хочу вспоминать об этой поездке в Горки, но и не могу забыть о ней. Это была моя последняя встреча с Лениным.
Материал подготовил Денис Краснов
