Текст: Ольга Лапенкова
Роман-эпопея «Тихий Дон» воспринимается большинством школьников как что-то слишком уж однообразное и мрачное. И действительно, концентрация сцен насилия в этом четырёхтомнике — выше, чем в любом другом произведении из школьной программы. Описывая поля сражений Первой мировой войны, а затем — многочисленные эпизоды войны Гражданской, М.А. Шолохов не скупится на детали, из-за чего повествование, говоря современным языком, превращается то в психологический триллер, то и вовсе в боди-хоррор. Однако делает автор это, конечно, не просто так. Рассказывая, через что пришлось пройти казаку Григорию Мелехову (а заодно остальным казакам и — шире — всему российскому народу), Шолохов даёт понять: что-то в нашем мире пошло не так, что-то всерьёз поломалось — и это нужно исправить, чем скорее, тем лучше.
Всё рушится и рушится
Дух разлада пробирается в дома казаков ещё до всех военных и революционных событий: что-то неладное творится не только в семьях простых работяг, которым порой некогда переброситься парой слов с самыми близкими (это Мелеховы и Кошевые), но и людей весьма обеспеченных (Коршуновы и Моховы). Казачье сообщество вроде бы живёт в соответствии с традициями и христианскими ценностями, старается правильно воспитывать детей… но Дуняша Мелехова, Мишка Кошевой, Митька Коршунов, Лиза Мохова — эти персонажи, каждый по-своему, выбирают разрушение вместо созидания.
Григорий Мелехов, в отличие от перечисленных выше героев, не хотел бы ломать свою или чужую жизнь. Он, честно говоря, вообще не понимает, почему все вокруг как с цепи сорвались. В пособиях часто приводится эпизод, где Григорий жалеет утёнка:
«Григорий пошёл, уминая траву. <…> Пантелей Прокофьевич [Отец Григория. — Прим. О. Л.] перекрестился на беленький стручок далёкой колокольни, взял косу. <…> Григорий шёл за ним следом, полузакрыв глаза, стелил косой травье. <…>
„Дойду вон до энтого кустика, косу отобью [Очищу от прилипшей травы. — Прим. О. Л.]“, — подумал Григорий и почувствовал, как коса прошла по чему-то вязкому. Нагнулся посмотреть: из-под ног с писком заковылял в травку маленький дикий утёнок. Около ямки, где было гнездо, валялся другой, перерезанный косой надвое, остальные с чулюканьем рассыпались по траве. Григорий положил на ладонь перерезанного утёнка. Изжелта-коричневый, на днях только вылупившийся из яйца, он ещё таил в пушке живое тепло. На плоском раскрытом клювике розовенький пузырёк кровицы, бисеринка глаза хитро прижмурена, мелкая дрожь горячих ещё лапок. Григорий с внезапным чувством острой жалости глядел на мёртвый комочек, лежавший у него на ладони. По скошенным рядам, подпрыгивая, бежала Дуняшка. На груди её метались мелко заплетённые косички. Морщась, Григорий уронил утёнка, злобно махнул косой».
Но хотеть — это одно, а строить жизнь так, чтобы и впрямь никого не задеть, — совсем другое. Григорий с этим не справляется: у него попросту нет опыта мирной (во всех смыслах этого слова) жизни, нет перед глазами примера — человека, который создал крепкую семью и на славу воспитал детей. Поэтому Мелехов мечется от нелюбимой, но покорной жены Натальи к страстной и непредсказуемой Аксинье, а когда наступает революция, не может выбрать ни одну сторону. И в какой-то момент поднимает оружие против тех, с кем ещё недавно шёл в другой бой.
Шолохову, работавшему над «Тихим Доном», хотелось верить, что жизнь расставит всё по местам — и народ, прошедший через череду жутких потрясений, всё-таки найдёт путь к счастливому будущему. Эту надежду и символизируют две фигуры, появляющиеся на последней странице эпопеи. Измученный отец, обнимающий единственного сына, стоит у ворот родного дома и понимает: это всё, «что осталось у него в жизни, что пока ещё роднит его с землёй и со всем этим огромным, сияющим под холодным солнцем миром».
Мы не знаем, чем закончилась жизнь вымышленного Григория Мелехова. Говорят, что об этом Шолохова спрашивал сам И.В. Сталин — и даже намекал, что стоит написать продолжение, в котором Григорий «образумился» бы и всё-таки нашёл себя в Советском Союзе. На это Шолохов якобы ответил: «Я очень хотел и уговаривал Григория, а он никак не хочет вступать в партию». На самом деле автор, скорее всего, вполне осознанно оставил героя в подвешенном состоянии — чтобы дальнейшее читатель мог додумать сам, в соответствии со своим мировоззрением.
Так или иначе, Григорий Мелехов, потерявший практически всех близких людей и, пожалуй, самого себя, всё-таки имеет шанс начать новую жизнь. У человека, ставшего прототипом бравого казака, такой возможности не оказалось.
Метания Ермакова
Местом рождения донского казака Харлампия Васильевича Ермакова (1891-1927) стал хутор Антипов. Это поселение располагалось в Вёшенской станице —той же, где жил сам Шолохов (и куда поселил потом своих персонажей).
Пояснительная бригада. Станица — это территориальное объединение, в которую входит несколько хуторов (по сути, деревень). В одной станице насчитывается до 25 хуторов. В хуторе, в свою очередь, живёт плюс-минус несколько сотен человек.
Согласно переписи населения, в 1898 г. в станице Вешёнской жило порядка 13 000 человек. В теории эта цифра выглядит внушительной, однако на практике практически все местные обитатели друг друга знали. Они постоянно встречались на праздниках и ярмарках, а мужчины — на тех же военных сборах, куда в начале романа отправляются Пётр Мелехов и Степан Астахов. А современному человеку цифра «13 000 жителей» и вовсе покажется смехотворной. Это в три раза меньше, чем население города, где живёт автор этой статьи, и в 1021 (!) раз меньше, чем население Москвы.
Всё это говорит о том, что Шолохов и Ермаков хотя и не были друзьями, но неплохо друг друга знали. И действительно, автор сам признавался, что с Ермаковым его познакомил отец, и после того как у Михаила Александровича возник замысел «Тихого Дона», два казака проводили много времени в беседах. Шолохов вспоминал:
«Он был дружен с моими родителями. <…> В Каргинской <…> ежемесячно восемнадцатого числа бывал большой базар. С весны 1923 года Ермаков после демобилизации часто бывал у моих родителей в гостях. Позже приезжал ко мне <…>.
…я увидел, что Ермаков <…> подходит к моему замыслу, каким должен быть Григорий. Его предки — бабка-турчанка, — четыре Георгиевских креста за храбрость, служба в Красной гвардии, участие в восстании, затем сдача красным в плен и поход на польский фронт, — всё это меня очень увлекло в судьбе Ермакова. Труден у него был выбор пути в жизни, очень труден. Ермаков открыл мне многое о боях с немцами, чего из литературы я не знал… Так вот, переживания Григория после убийства им первого австрийца — это шло из рассказов Ермакова. И баклановский удар тоже от него…»
Поначалу жизнь Харлампия Ермакова шла как обычно: он закончил школу, достаточно рано — в 19 лет — женился, после чего у супругов родились дочка и сын. Но насладиться мирной жизнью с семьёй казак не успел. В 1914-м году, когда его младшему ребёнку был всего год, Ермакова мобилизовали для участия в Первой мировой войне. Вернулся Харлампий Васильевич только в 1916-м — весь увешанный наградами: за доблестную службу он получил четыре Георгиевских креста и четыре Георгиевских медали. Такие знаки отличия доставались немногим. Однако, когда в 1917-м году началась Гражданская война, Ермаков внезапно поддержал не белых, а красных.
- Пояснительная бригада. «Белыми» во времена Гражданской войны называли тех, кто поддерживал монархию, то есть власть императора, и стремились вернуть прежний строй. «Красными» назывались революционеры — те, кто в итоге и пришёл к власти, а Российская империя превратилась в СССР (Союз Советских Социалистических Республик).
Харлампий Васильевич примкнул к отряду Ф.Г. Подтёлкова, который тоже фигурирует в романе «Тихий Дон», причём даже — под настоящим именем. Однако весной 1918-го года, разочаровавшись в новых соратниках, Ермаков уже участвует в антибольшевистском восстании и примыкает к белым. А в марте 1920-м года всё меняется вновь.
Опустим подробности: домой, к семье, Ермаков вернулся только в 1923-м году. Получается, что, начиная с 1916-го года, Харлампий Васильевич толком не видел ни родной хутор, ни подрастающих детей. Но вернуться к спокойной жизни Ермакову так и не удалось, потому что вскоре он был арестован как «бывший белый». Следствие тянулось долго: обвинению предстояло доказать, что в 1918-м году Ермаков примкнул к противникам красных добровольно. В итоге Харлампию Васильевичу всё-таки вынесли обвинительный приговор, и в 1927-м году его расстреляли.
Когда прототип слишком хорош
Говорить о том, что Шолохов, не особо задумываясь, перенёс на бумагу всю жизнь Харлампия Ермакова, было бы ошибкой: художественная литература так не работает. Разумеется, Михаил Александрович добавил от себя намного больше, чем узнал от Ермакова.
И всё-таки прототип оказался настолько удачным, что работа у Шолохова пошла семимильными шагами. Первые три тома романа-эпопеи (а это почти тысяча страниц!) автор создал всего за семь лет (1925-32 гг.) Эти объёмы кажутся внушительными даже сейчас, когда авторы могут спокойненько набирать текст на компьютере и моментально его исправлять. Но Шолохов работал на печатной машинке, и, чтобы внести правки, ему приходилось всё набирать заново…
Конечно, секрет успеха крылся не только в метком выборе прототипа и удивительной усидчивости самого Михаила Александровича, но и в том, что все домашние заботы, а также корректуру и приведение в порядок как минимум части рукописей взяла на себя жена писателя — Мария Петровна. Получив педагогическое образование и успев немного поработать учительницей, она вышла замуж за Шолохова — и оказалась идеальной помощницей вечно занятого прозаика. Она вела быт, воспитывала четырёх детей и при этом успевала и читать работы мужа (часто давая дельные советы из области корректуры), и оказывать ему поддержку в моменты, когда одолевала усталость или накатывали сомнения. По-своему забавно, что эпопею, в которой герои постоянно друг другу изменяют или занимаются рукоприкладством, написал человек, который прожил с женой 60 (!) лет в полном благоденствии.
Так или иначе, ударные темпы работы Шолохова привели к тому, что Михаила Александровича обвинили в плагиате. И ему пришлось немало повозиться, чтобы собрать по всему дому рукописи, напечатанные на машинке, а частично — переписанные от руки Марией Петровной, чтобы доказать: все эти обвинения — просто происки завистников. И за свою колоссальную работу Шолохов был вознаграждён сполна: в 1965 году он получил самую престижную писательскую награду — Нобелевскую премию по литературе.
Интересно, как бы сложилась жизнь Харлампия Ермакова, если бы его имя оказалось на слуху у всего Советского Союза? Как бы он сам отнёсся к внезапно нахлынувшей славе? Увы, об этом остаётся только догадываться: между гибелью Ермакова и вручением Шолохову Нобелевской премии прошло почти сорок лет.
Источники
