Автор: Михаил Логинов
Осень 1813 года
В маленьком немецком городке был праздник — весёлый и непривычный. У городской ратуши жарились колбасы и туши баранов. Стояли ящики с бутылями вина и пивные бочки. Горожане угощали гостей внезапного торжества — воинов русского летучего отряда: гусар, казаков и совсем уж загадочных степных воинов в остроконечных меховых колпаках.
Ещё недавно хозяева томились в подвале ратуши, арестованные французским фуражирским отрядом. Но русские влетели внезапной бурей, пленили мародёров — даже кровь не пролилась.
После очередного тоста все на миг замолкли. И услышали барабанный бой из подвала ратуши.
— Ваше благородие, — обратился есаул к командиру, — французы от холода в пляс пошли. Давайте барабанщика выпустим, пусть нас повеселит.
Часовой привёл барабанщика — смуглого мальчишку лет пятнадцати. Паренёк дрожал от холода. Но прошептал:
— Или освободите всех, или отправьте меня обратно.
— Он же арап, — сказал мальчик в гусарском мундире, ровесник барабанщика, — ему холоднее всех. Пусть французы поклянутся не убегать.
— Да куда им разбегаться, если повсюду наша взяла? — благодушно заметил есаул. — Небось до хранцузской границы ихних войск не осталось.
Офицер согласился. Уже скоро продрогшие пленники вышли из подвала и присоединились к празднеству. Гусары играли на гитарах, казаки на балалайках, конники заволжских степей — на дудках-кураях. Всем было радостно оттого, что сегодня никто не погиб.
* * *
Ближе к полуночи победителей от побеждённых было не отличить. Пили за то, чтобы народы поумнели, чтобы просвещение и прогресс сменили кровожадно-тигриную поступь на деликатный шаг, чтобы люди любого рода-племени и любой веры научились милосердно обходиться друг с другом.
Городской часовщик ненадолго отлучился. Вернулся и протянул командиру шкатулку.
— Я трудился долгие годы и заключил в ней судьбу нашего мира. Её нетрудно открыть, просто сломать и почти никому невозможно починить. Доверю её вам.
Увы, усталый офицер отвлёкся на доклад об аванпостах. Быстро поблагодарил часовщика и передал шкатулку мальчишке-гусару — поиграй.
Часовщик хотел возразить. Но его отвлекли сразу несколько горожан: у них сломались часы, а они хотели знать точное время, чтобы не проспать проводы русского отряда завтрашним утром.
Мальчик взял шкатулку и отошёл туда, где тише. К нему присоединился барабанщик — воины и горожане попросили музыкантов отдохнуть.
Барабанщик скоро узнал, что русского ровесника зовут Сашка, что он сбежал на войну из университетской гимназии в Москве, что Сашка знает древние языки, любит конфекты, собак и Анечку, хотя Анечка, должно быть, его забыла. Рыжий пёс Трезорка сидел рядом. Сашка подобрал щенка прошлой осенью на разорённой Смоленской дороге, и они отогревали друг друга от Днепра до Вислы.
Ну а Сашка узнал, что барабанщика зовут Антуан. Отец — негр с Антильских островов, много лет служивший в войсках Республики и Империи. В одном из походов Антуана родила полковая маркитантка, отец воспитывал сына с трёх лет, жаль, недавно умер.
Подошёл мальчик в меховом колпаке, ему кланялись прочие конные лучники. Степного княжича звали Аюн, он сел на корточки и просто глядел на шкатулку.
А она будто светилась изнутри. Вокруг стеночек колыхался странный туман — он и притягивал, и отпугивал.
— Дедушка мастерил её втайне от меня.
К ребятам подошёл паренёк их возраста, Пауль, внук часовщика.
— Мой дед — мастер Ордена времени. Он начал труд, когда Империя покорила Германию и почти всю Европу. Я слышал его странную песню в такт стуку часов:
Тик-так, дин-дин,
Ход часов неумолим,
Слабый лучше не открой,
Коль решился — ты герой,
Зло внутри заключено,
Не всесильное оно,
Умались и сделай шаг,
Тик-так, тик-так.
— Странная песня, — согласился Сашка, прекрасно знавший немецкий. — Но почему твой дед подарил шкатулку нам?
— Он вспомнил пророчество, — ответил Пауль. — Когда город спасёт забытое оружие, тогда можно изменить время.
— Забытое оружие, — улыбнулся Саша, — это луки наших воинов. Но как изменить время? И что мы знаем о будущем?
— Наверное, то, что скоро Европа будет жить в мире, счастье и согласии, — сказал Антуан.
* * *
Между тем пир закончился, факелы погасли. Теперь уж никто бы не усомнился: шкатулка светится сама.
Городские часы пробили полночь. Показалось, будто свет внутри стал ярче. А на двери появилась ручка
Сашка потянулся к ней.
— Горячо, нет, терпимо.
— Это может быть опасно, — впервые сказал княжич Аюн.
Но Сашка уже открыл шкатулку.
— А Ларчик просто открывался, — со смехом молвил он.
И тут шкатулка потемнела. Потом зажглась опять. И свет стал красным, тревожным. Казалось, в глубине зазвенели колокола. Нет, не колокольчики музыкальной игрушки, а настоящий набат, только тихий.
Потом они замолкли. Донёсся отчётливый печальный голос. Страшные слова на неизвестном языке, но понятные каждому:
— Вот и свершилось большое прожорище…
— Праздничный шёпот в мышиной норе, — поддакнул радостный, злой, шуршащий голосок.
Пауль осторожно коснулся шкатулки. А из открытой дверцы выплеснулись багровые лучи. На тёмной стене обозначилась рамка, и в ней задвигались живые отчётливые картинки. И все слышали звуки.
Вот идут солдаты, пусть в незнакомой форме мышиного цвета, но с песенкой, известной любому немецкому мальчишке. Вот они стоят шеренгой с ружьями наперевес, а перед ними — не только мужчины, но и женщины и дети. Солдаты целятся в несчастных. А в стороне — поле, огороженное натянутыми стальными верёвками с колючками. Вышки, прожектора, огромная печь с высокой трубой, к которой идут люди и исчезают. И груды дымящихся развалин.
— Неужели такое ждёт мою Германию? — в ужасе прошептал Пауль.
— Да, — радостно подтвердил злобный шепоток. — Величие, боль, страх, сила через радость, радость через силу, война и вина, вина и война. Покаяние и новые ошибки. Тебе не дожить до этого, но так будет.
Антуан положил руку на другую сторону шкатулки…
Праздничный французский город. Уличное кафе, цветут каштаны. По тротуару жандармы ведут женщин и детей. Передают солдатам в мышиной форме. А те ведут арестантов в сторону той же самой огромной печи.
— Но как же так? — прошептал Антуан. — Разве французы могут отдать своих граждан на сожжение иноземцам?
— Прекрасная Франция! — донёсся тот же злобный шепоток. — Никакой вины и никакой совести. Судья-француз отправил на костёр святую деву, французский народ осквернил могилы самых добрых королей и замучил маленького принца. Разве странно, что, когда германцы однажды захватят Францию, добрые французы отдадут врагам своих граждан?
Сашка стиснул зубы и положил руку на крышку шкатулки…
На стене появилась новая картина. Высокий храм в поле, с куполами-луковками. Обступивший его народ. Колокола, пение...
Внезапно отовсюду хлынула вода. И вот она над головами людей. И вот над волнами лишь одна золотистая луковка да тихий подводный звон.
— Бедная Святая Русь, — донёсся радостный шуршащий шёпот. — Зачем тебе твоя земля, твои храмы и твои люди? Ты всегда нужна кому-то для чего-то. Сейчас ты освободила Европу от Наполеона, но какая тебе в этом польза? Ты всегда прощаешь врагов и никогда не щадишь своих!
Сашка растерянно спросил степного княжича:
— Аюн, почему ты не тронул шкатулку?
— Она узнала бы обо мне, — ответил Аюн.
Никто не успел спросить, кто такая «она». Трезорка подскочил к лучу света, вылетавшему из шкатулки. И вдруг исчез.
Нет, не исчез. Стал маленьким, как жучок.
— Мы можем войти в неё и всё исправить, — дрожа сказал Пауль. — У меня отвёртка, щипчики и маленький фонарик.
— У меня только барабан, — сказал Антуан.
— У меня — лук и курай, — сказал Аюн.
— А у меня — сабля. Пошли скорей, пока я на Трезорку не наступил.
И Сашка, тоже дрожа от страха, шагнул под светившийся луч. Все трое поспешили следом, чтобы уменьшиться и не наступить уже на Сашку.
* * *
Внутри шкатулки было страшно. Шёпот оказался рычанием, шуршание — скрежетом. А души охватили и страх, и злоба.
Мальчишки замерли, встали в кружок и соединили руки.
Антуан показался остальным лицемерным бессердечным гордецом, да к тому же дикарём. Пауль — сверхчеловеком, служителем порядка, который хуже любого хаоса. Сашка — коварным варваром с неправильной верой и неправильным алфавитом. Аюн — просто низшей расой, чей удел сжигать города, где живут культурные люди.
Но не разжали руки, пока Трезорка не прыгнул и не лизнул. А потом стало чуть легче.
Впереди возникла дверь. Сашка стукнул эфесом сабли. Но дверь не подалась ни ему, ни Антуану, ни Аюну, а лишь Паулю.
В зале была рельефная карта Германии, а на постаменте стояла «нюрнбергская дева». Пыточная машина хлопала стальной дверцей, звенела шипами и тихо повторяла:
— Война-вина, вина-война, война-вина.
— Но ведь ты выдумка, — растерянно произнёс Пауль.
— Зато Нюрнбергские законы — не выдумка. Зато Нюрнбергский процесс — не выдумка, — донёсся злобный голос. — Мальчик, это твоя Германия. Несчастная, разобщённая страна, которую веками терзали соседние народы. Потом страна объединилась, чтобы стать символом жестокости и тирании. Её удел — жить в боли, обиде и тоске. Каяться в прежнем зле, совершая новое. Мучай других или мучайся сам. Вперёд!
Пауль растерянно шагнул к страшному механизму. Трезорка схватил его за куртку, но не удержал, пополз по полу.
И вдруг Аюн заиграл на курае, а Антуан тихо забил в барабан. Пауль остановился, улыбнулся.
— Что это за песня? — спросил Сашка.
— Старинная немецкая рождественская песня о мальчике в Вифлееме, у которого не было дара для Младенца, и он стал играть для него на барабане, — пояснил Антуан.
Пауль подсвистел мотив. И сказал:
— Вы правы. Всегда можно сделать что-то. А ты, несчастная, нуждаешься в починке.
Достал отвёртку. И, ловко уклоняясь от страшной дверцы, принялся за работу.
Клыки лязгали всё реже. Потом стальная дева замерла. И шёпот смолк. А мрачные сполохи на стене сменились мягким светом.
— Идём дальше, — сказал Пауль.
* * *
Следующий зал был уютен и даже торжественен. Ароматы, картины, мелодии. И двери по сторонам.
— Выбирай, Антуан, — раздался бодрый голос. — За этой — королевское величие. За этой — императорское. А здесь — свобода. Французу можно всё: грабить, мучить, казнить невинных. Он делает это так красиво, что никто не укорит его, даже совесть. Ведь Франция — символ Европы.
Антуан замер. И вдруг шагнул к самой незаметной двери, из-за которой был слышен детский плач.
— Зачем? Там народ воспитывает королевского волчонка! — взвизгнул голос.
Но Антуан открыл дверь…
И вмиг преобразился в своего отца — огромного негра.
Внутри ребёнок в грязном камзоле вжимался в угол. Малыш старался увернуться от ударов пьяного сапожника в красном колпаке.
Но вместо очередного удара сапожник рухнул на пол сам.
— Черномазый, как ты посмел ударить француза? — пробормотал он, пытаясь подняться.
— Я настоящий француз, — сказал негр, — а ты — позор любой нации, к сожалению моей, французской. Ты во имя свободы мучаешь дитя лишь за то, что его отец — король.
— Он приговорён наро… — хотел сказать сапожник, но свалился от нового удара и предпочёл замолчать. А негр наклонился к маленькому принцу.
— Пошли со мной. Я научу тебя играть на барабане, стрелять из ружья. Я даже сапоги чинить умею не хуже, чем этот. И никому не дам тебя в обиду.
Ребёнок робко улыбнулся.
И тут негр снова стал Антуаном. А дверь захлопнулась. И чарующая музыка превратилась в прежний злобный шёпот.
— Идём дальше, — сказал Антуан. И Сашка открыл новую дверь. А Трезорка почему-то заскулил.
* * *
За дверью был огромный коридор, плохо освещённый в начале и совсем тёмный в конце. Сашка с трудом разглядел огромную фигуру, загородившую проход. И услышал:
— Ну-ка, поклонись да присягни!
— Я уже присягал, — растерянно сказал Сашка.
— Да? — донёсся презрительно-насмешливый голос. — Ты сбежал на войну! Тебе разрешили?
— Нет, — неуверенно сказал Сашка, — но…
— Как так можно? — сказал голос с искренним удивлением. — Начальство не послушать, на войну сбежать. Так ты завтра против начальства взбунтуешься! Но я тебя прощу.
— Кто ты?
— Самый истинный, самый грозный надёжа-государь. Самый мудрый, самый христолюбивый. Каждый год от меня мученики да страстотерпцы происходят! Нерону завидно!
— Разве так справедливо? — прошептал Сашка.
— Этому тебя они научили? — хохотнула фигура, показав на Антуана и Пауля. — Виновного покарать кто угодно может. А вот невинного, да чтоб он сам вину признал… Это высшая духовная правда. Поклонись мне да верность выкажи!
— Как? — спросил Сашка.
— Вот метла — врагов выметать. Ещё пёсья голова нужна. Сруби голову своему псу, и станешь моей правой рукой.
— Друга казнить? — спросил Сашка.
— Конечно. Разве настоящая власть не на этом стоит? Да ещё будешь плакать над слезинкой щеночка.
И тут Пауль посветил фонариком слева от трона.
— А кол — для моей головы? — спросил Сашка.
— Ну да, — молвила фигура. — Что приятней, чем самого верного слугу казнить? Но не сразу. Ты прежде наживёшься-нарадуешься, все желания исполнишь, Анечка тебе не откажет. А нет - принудишь её.
Сашка перекрестился.
— Так ты ещё и самосвят? — взвизгнула фигура.
— А ты — самозванец, — ответил Сашка.
И прыгнул вперёд, рубанул фигуру, которая рассыпалась лохмотьями гнилой соломы…
* * *
Коридор исчез, открылся огромный зал. С настоящим золотым троном. На нём сидело многоглавое серое существо.
— Ты прав, Александр, — добродушно сказала тварь. — Это был самозванец. Настоящая царица здесь я. Мои подданные рады хлебным крошкам и сырным коркам. А я — людским слезам. Могли бы меня накормить, глупенькие, ушли бы живыми. А дальше, дурачок с саблей, молчи. Мне степняк нужен.
— Почему? — спросил Аюн.
— Ты самый несчастный. Твою расу презирают европейцы. И ты всем отомстишь. Да, возьми с собой этого. — Тварь указала на Антуана. — Будет тебе рабом, он свой господский шанс упустил. Но эти двое ему скоро позавидуют. А ты станешь владыкой.
— Над кем? — спросил Аюн.
— Над всем и всеми. Отомстишь за обиды. Хоть жги города, хоть властвуй в них. Захватишь все сокровища. Наберёшь гарем из красавиц. Анечка среди них будет… Почему ты смеёшься?
Аюн и правда смеялся. Потом сбросил колпак и девичьи волосы упали на плечи.
— Да, Мышильда, королева отчаянья, боли и страха, ты опять проиграла, — сказала Аюна. — Ну почему все злодеи верят пророчеству, что ни один муж не может их убить?
Воздух сгустился. От стен рванулось серое норное воинство. Но Аюна успела сдёрнуть лук с плеча, наложить стрелу и пустить резким, взрывным выстрелом. Тварь взвыла, лопнула и превратилась в серое облачко. Писк умолк, и донёсся стук городских часов.
* * *
— Мой брат был мал, отец стар, и я пошла на войну вместо них, — сказала Аюна.
Она и трое мальчишек в прежнем росте стояли возле шкатулки.
Сашка коснулся дверцы. Опять вылетели лучи. Но страшная картинка на стене не появилась.
— Неужели мы её починили? — тихо спросил Антуан.
— Поживем – увидим, — ответил Сашка. — Сломается – опять починим.
Все кивнули, а Трезорка – гавкнул.
