Текст: Денис Краснов
Едва ли в истории общественной мысли русского зарубежья найдётся сборник с более звучным названием, чем «Смена Вех». При этом вряд ли среди читающих эти строки найдутся многие, кто честно, от корки до корки, изучил эту книгу, прогремевшую более века назад.
Едва ли мы с ходу и пофамильно сумеем назвать шестерых авторов этого нашумевшего манифеста. При том что добрую половину участников другого эпохального сборника, «Вехи», вышедшего двенадцатью годами ранее и послужившего опорной точкой для раскручивания мысли «сменовеховцев», скорее всего, назовём безошибочно. Бердяев, Булгаков, Струве, Франк... Да и Гершензона, наверное, тоже вспомним.
А вот вспомним ли «сменовеховца» Сергея Чахотина, автора манифеста «В Каноссу»? Посмотрите, что он пишет, словно кому-то из нас сегодняшних пришло письмо вековой давности:
«Сейчас, когда никто не хочет понять переживаемой нами трагедии, когда всякий старается забыть о море русской крови, пролитой ради общего европейского дела, когда нас сторонятся, как зачумлённых, когда почти во всём мире нет более презираемых, более ненавидимых париев, чем мы, русские, сейчас, когда на нашу несчастную родину смотрят, как на какой-то очаг заразы, который, если бы могли, то охотно стёрли бы с лица земли со всеми нами, правыми и виноватыми, – о, сейчас, в таких условиях, мы громко, не колеблясь, обращаемся к нашей интеллигенции с кличем: “Довольно! Назад! Мы здесь чужие. Что бы там, дома, ни было, как там ни тяжело, но там – наша родина!”»
Или вот ещё горячее послание – от писателя-юриста Александра Бобрищева-Пушкина:
«Социальный сдвиг, война, вся трагедия, пережитая человечеством, никак не отозвались на литературном творчестве, не дали ни одного сколько-нибудь глубокого произведения. Этот сдвиг заставляет произвести страшную переоценку ценностей: всех социальных отношений, всего демократического, правового государства; заставляет многих людей произвести мучительную проверку своей совести, всего, во что верил, чем жил. Литераторы и драматурги об этом не подозревают: ничто не коснулось их ослепших глаз. Война явилась для них лишь эффектным аксессуаром или поводом для шовинистических выкриков».
Вместе с Чахотиным и Бобрищевым-Пушкиным к «хождению в Каноссу» – читай, к возвращению из эмиграции в Россию – призвали и другие авторы сборника. Все они, кроме Сергея Лукьянова, успели поучаствовать в Белом движении. Их идеологическая трансформация происходит на волне укрепления советской власти и той чаемой её мутации, которую «сменовеховцы» усматривают в переходе от крайностей «военного коммунизма» к относительным вольностям «новой экономической политики». Кроме того, внутренние задачи государственного возрождения стали решаться на фоне повышения международного авторитета новой власти. Профессор-правовед Николай Устрялов в связи с этим отмечает:
«Противобольшевистское движение силою вещей слишком связало себя с иностранными элементами и поэтому невольно окружило большевизм известным национальным ореолом, по существу чуждым его природе. Причудливая диалектика истории неожиданно выдвинула Советскую власть с её идеологией интернационала на роль национального фактора современной русской жизни, в то время как наш национализм, оставаясь непоколебленным в принципе, на практике потускнел и поблёк, вследствие своих хронических альянсов и компромиссов с так называемыми “союзниками”. Красная армия довлеет себе и не зависит от знатных иностранцев».
Об этом же пишет и публицист Юрий Потехин: «Самый интернационализм советской власти является национальным по духу, отвечает “вселенскости” русской натуры, ещё Достоевским отмеченной как типичнейшая черта истинно великого народа».
Что касается отсылки к «Вехам» 1909 года, то её растолковал ещё один учёный юрист, Юрий Ключников. По его мысли, «“Вехи” осмелились развенчать идеальный тип русского интеллигента-революционера, преклонение пред которым дотоле почиталось общеобязательным… “Вехи” изобразили всех русских интеллигентов как большевиков, и русская интеллигенция обиделась на них за это». При этом, как считает Ключников, «если не по самому своему существу – по самой своей идее – всякий интеллигент в той или иной степени является большевиком».
Таким образом, Бердяев, Булгаков, Франк и прочие «веховцы» выдвинули обвинение против самих себя, в том числе в силу своего несомненного религиозного пафоса. Вот почему «психологических элементов большевизма в них не меньше, а больше, чем в других русских интеллигентах».
Каков же выход из положения? По мнению Ключникова, только в доведении революции до конца, невзирая на все её крайности и жестокости. «Русская интеллигенция и русская революция как-то совершенно нерасторжимо, едва ли не мистически, связаны друг с другом... В ней [революции]… ищет полностью осуществиться в мире пылкий и своеобразный русский разум, русский интеллект. Нельзя бороться за Россию и её великое мировое место, не будучи вместе с русской интеллигенцией и русской революцией. Кто не хочет быть с русской интеллигенцией и русской революцией, тот враг и России, и мировому прогрессу».
В конечном счёте, высокая миссия русской интеллигенции должна воплотиться в том, что в ней «сосредоточится богоискательство русского народа, в котором наметятся пути примирения абсолютных требований духа с относительностью условий жизни на земле… Конкретно это выразится в том, что русская интеллигенция уловит начала мистического в государстве, проникнется “мистикой государства”. Тогда из внегосударственной и антигосударственной она сделается государственной и чрез её посредство государство – Русское Государство – наконец-то станет тем, чем оно должно быть: “путём Божиим на земле”».
Многие эмигранты сочли призыв к компромиссу с советской властью неприемлемым, хотя в 1921 году на родину вернулось более 120 тысяч человек. В России же сборник статей был издан дважды, хотя далеко не все его тезисы разделялись высшим руководством. На XI съезде РКП(б) в марте 1922 года Владимир Ленин отмёл надежды «сменовеховцев» на смягчение режима под воздействием НЭПа:
«Надо сие откровенное заявление сменовеховцев приветствовать. Враг говорит классовую правду, указывая на ту опасность, которая перед нами стоит. Враг стремится к тому, чтобы это стало неизбежным. Сменовеховцы выражают настроение тысяч и десятков тысяч всяких буржуев или советских служащих, участников нашей новой экономической политики. Это – основная и действительная опасность».
Всего через несколько месяцев после публикации сборника, в октябре 1921-го, в Париже под редакцией Юрия Ключникова начал выходить еженедельный журнал «Смена Вех». В марте 1922 года издание перестало существовать, но редакция, переехав из Парижа в Берлин, начала выпускать ежедневную газету «Накануне».
Той же весной идеологическую миссию среди русских эмигрантов в Берлине осуществил приехавший из Страны Советов писатель Борис Пильняк, повлиявший на переход Алексея Толстого на позиции «сменовеховства». В апреле 1922 года в открытом письме революционеру Николаю Чайковскому Толстой подчеркнул: «В существующем ныне большевистском правительстве газета “Накануне” видит ту реальную – единственную в реальном плане – власть, которая одна сейчас защищает русские границы от покушения на них соседей, поддерживает единство русского государства и на Генуэзской конференции одна выступает в защиту России от возможного порабощения и разграбления её иными странами».
Вскоре после этого Толстой под нажимом Павла Милюкова вышел из парижского Союза русских литераторов и журналистов и продолжил работать в «Накануне» редактором литературного приложения, на страницах которого соседствовали многие авторы пока ещё не разделённой русской литературы. Как отмечал литературовед Глеб Струве, «особенностью жизни русского литературного Берлина в этот период было не повторявшееся уже после общение между писателями эмигрантскими и советскими, своего рода осмос между эмигрантской и советской литературой».
В июне 1922 года в Москве открылось отделение редакции «Накануне», что не понравилось ни советским, ни эмигрантским писателям. Назревал раскол, в том числе в среде самих «сменовеховцев». В августе сложил редакторские полномочия Ключников, через год уехавший в СССР. Тогда же, в 1923-м, вернулся на родину и Толстой, незадолго до отъезда сообщавший писателю Ивану Наживину: «Я думаю, что самое разумное для эмиграции – это возвращаться домой и принимать Россию такою, какая она есть. Людям творческим работать на величие нашего отечества, ныне РСФСР».
Живший тогда в Берлине Марк Алданов в письме Ивану Бунину сообщает о мотивах Толстого: «Он на днях в газете “Накануне” описал в ироническом тоне, как “приехавший из Парижа писатель” (т. е. я) приходил к нему и бежал от него, услышав об его участии в “Накануне”, без шляпы и трости, – так был этим потрясён. Разумеется, всё это его фантазия… ему, разумеется, очень хочется придать своему переходу к большевикам характер сенсационного, потрясающего исторического события. Мне более-менее понятны и мотивы его литературной слащёвщины [намёк на белого генерала Якова Слащёва, ставшего красным командиром. – Д.К.]: он собирается съездить в Россию и там, за полным отсутствием конкуренции, выставить свою кандидатуру на звание “первого русского писателя, который сердцем почувствовал и осмыслил происшедшее” и т. д., как полагается».
Все шестеро авторов сборника «Смена Вех» также вернулись в Россию – и в этом смысле довели до логического завершения свои идейные установки «возвращенчества» и «примирения». Для пятерых из них, приехавших в СССР в 1920-х, воссоединение с родной землёй закончилось трагически: они попали под каток Большого террора 1937-1938 гг.
И только Сергей Чахотин, миновав 70-летний рубеж, отправился в Советский Союз уже в канун оттепели, в 1955-м, и сумел прожить до 90 лет. Судьба хранила этого выдающегося учёного-биолога, знавшего Ивана Павлова и Альберта Эйнштейна, Фёдора Степуна и Вильгельма Рентгена, на протяжении всей жизни. Достаточно упомянуть, что Чахотину удалось спастись и в 1906 году, когда его с женой похитила корсиканская мафия, и в 1908-м, когда он чудом выжил под развалинами дома, разрушенного Мессинским землетрясением. Запоздалое «хождение в Каноссу» стало лишь одним из эпизодов в его драматичной биографии, которую, возможно, ещё опишет во всех красках наша несгибаемая литература.
