Текст: Кирилл Ямщиков
Шамиль Идиатуллин. Автор ничего не хотел сказать
М.: АСТ, Редакция Елены Шубиной, 2026. – 416 с.
Уже названием своей новой книги – а названия ему удаются – Шамиль Идиатуллин предостерегает читателя от навязчивого школьного литературоведения. «Книга о книгах», гласит подзаголовок, и с ним хочется поспорить. «Автор ничего не хотел сказать» представляет избранные работы Идиатуллина-журналиста, посвящённые – формально – литературе и чтению, хотя, думается мне, тематика сборника значительно шире заявленного ареала. Начинаясь как опосредованные мемуары, ностальгический рассказ о прошлом журналистики и массового слова, довольно быстро сборник перерастает в жанровый путеводитель, сфокусированный – в первую и главную очередь – на советской и российской фантастике. При этом вспоминает Идиатуллин вольно, тасуя рубрики и категории: то некролог, то экскурс/введение, то непосредственное впечатление от прочитанного или просмотренного.
Лаборатория метода, приветливо открытая всем желающим и любопытствующим. Организованные по некоему общему признаку, внутреннему родству, тексты разнятся эпохами, контекстами создания (то, что было актуально в нулевые, порой чужеродно десятым и тем паче двадцатым), но из-за уверенной их спайки книгу трудно обвинить в отсутствии концепции. Та, напротив, вполне прозрачна: умный человек, писатель, делится опытом. Пренебрегать такой вот доверительной беседой глупо – ведь зачастую из творческих диалогов один-на-один и возникает наиболее интригующая метапроза, письмо о письме. Указывать примеры можно долго, но все они будут занятны.
«Как писать книги» Стивена Кинга (хотя оригинальное «On Writing» куда лучше передаёт суть труда), «Золотая роза» Константина Паустовского, «Собака Перголези» Гая Давенпорта – всё это литература о сторонних явлениях письма, к строгому наряду не привыкшая и от этого полная граней, культурных множеств.
Книга Идиатуллина составлена в том же прихотливом ассоциативном ключе и благодаря густоте проявленного – изученного – опыта способна отвечать запросам самой разной аудитории: что случайного читателя, которому вполне интересен очередной взгляд на «Гарри Поттера» и сериал «Фарго», что любителям всяческого гротеска, вирда и прочих сюжетно-эстетических окраин. Достоинства очевидны: обо всём поведано в равной степени заинтересованно, внятно и легко. Идиатуллин ловко строит фразу, и та не кажется перетянутой – в лоске звучности и афоризма. Это самое настоящее говорение посредством бумаги – а уж какое именно, монологическое или диалогическое, решать, в конце концов, читателю. Пять створок, приглашение к мысли – кинематографической, приключенческой, шпионской, ретроспективной, какую, друзья, пожелаете.
Иначе воспринимать книгу, что открывается посвящением Габдулле Тукаю, классику татарской литературы, и заканчивается камерной историей создания романа «До февраля», было бы ошибочно. В этом смысле сборник одновременно и открыт новому читателю, и степенно заявляет причастность к чему-то большему – творческому методу, биографии самого писателя, его фундаментальным интересам, которые спокойно могут не совпадать с ожиданиями публики. Отсюда и некоторая тематическая закрытость сборника, хотя нет сомнений, что Идиатуллин сделал всё возможное для автономного читательского развлечения. Нормальная, правды ради, практика, чуть заметный дисбаланс: книга явно привлечёт тех, кто уже знает и перечитывает романы Идиатуллина, а уже потом привлечёт всех остальных. Но как частная выборка иного стиля и малознакомой перспективы – журналистской, публицистической, – сборник, несомненно, работает.
«С детства всем известно, что книжки бывают про любовь, про войну и про шпионов – ну ещё детективы и фантастика. Как многие детские наблюдения, это не слишком корректно. Выделение шпионов в отдельный разряд трудно считать обоснованным: в абсолютном большинстве случаев шпионы и разведчики отечественной литературы просто не существовали за пределами военного времени и за рамками сюжетов, вписанных в Гражданскую или Отечественную войну. Термин “рыцарь плаща и кинжала” в наших условиях выглядел почти бессмысленным – вернее, требующим обвесов типа “тевтонский пес-рыцарь в плащ-палатке и с кинжалом с гравировкой SS”. Чуть пошире были возможности у фантастики, детской литературы и газетно-журнальных публикаций – но сам по себе шпионский невоенный роман оказался феноменом с чётко локализованным местом и временем».
Идиатуллин уместно вписывает себя в сюжеты о других писателях и другом, если угодно, писательском целеполагании – его, автора, всегда достаточно, и проявляется уверенный закадровый голос лишь там, где это необходимо. Учитывая лабораторный, исследовательский характер книги, это более чем естественно. Писатель мог прибегнуть к куда более экстравагантному слиянию рассказчика и рассказа, мог буквально синхронизировать взгляд на ситуацию с конкретным персонажем, маскотом той или иной памятной франшизы, но остался несколько в стороне – чтобы трезво и с привычным для него любопытством разглядывать артефакты вымысла. Мог, допустим, прибегнуть и к аскезе объективности – без каких-либо местоимений, наплывов кинокамеры и монтажных чар поведать обо всём занимательном, достойном упоминания и пересказа; но, очевидно, тогда перед нами оказалась бы принципиально отдельная вещица.
Разнообразие, сакральная многоликость! Перед читателем Идиатуллин предстаёт и как свидетель ностальгии, и как журналист всё-по-факту, и как строгий литературный критик, и как обыкновенный зритель/читатель, и как музыкальный фанат – текст памяти Летова особенно выпуклый, – и как ребёнок, вновь оказавшийся рядом с любимыми книгами, и как гонзо-литературовед, лазутчик жанров (у нас таких не особо много, но вот в англоязычном пространстве хватает – Ким Ньюман тот же, С. Т. Джоши), и как мемуарист, и просто как автор прозы, романов, повестей и рассказов. Словом – живость и неподдельность фиксируют качество, определяют его развитие. Наиболее перспективными – в контексте явления нон-фикшна – тут, безусловно, стоит назвать раздел о Стругацких («До и после полудня») и раздел про авантюры и приключения нашего шпионского романа («Песни холодной войны»), тем более что с него книга, по признанию Идиатуллина, и взяла старт («вы дошли до части, ради которой книга затевалась. С неё и началась, честно говоря).
«Литературная деятельность, как известно, рифмуется с разведывательной, и очень многие шпионы становились маститыми писателями и вполне себе классиками (привет от Робинзона Крузо). Другое дело, что им всегда проще и логичней было писать про любимую работу – но в Советском Союзе такое право получали немногие. Профессиональный разведчик полковник Зоя Воскресенская после отставки писала про Ленина с кудрявой головой, капитан Ирина Гуро стала штатным автором серии “Пламенные революционеры”. В конце 1960-х они похлопотали за любимого начальника, легендарного главу внешней разведки и куратора диверсионных операций Павла Судоплатова, который вышел инвалидом из Владимирской тюрьмы после пятнадцатилетней отсидки “за активное пособничество изменнику Родины Берия” – без пенсии и шансов устроиться на работу. По составленной бывшими подчиненными протекции Судоплатов, позднее прозванный “терминатором Сталина”, полтора десятка лет зарабатывал на жизнь сперва переводом детских книжек с украинского, белорусского и каракалпакского, а потом соавторством с Гуро в серии революционерских биографий. Ни ему, ни Воскресенской с Гуро касаться тем, хоть как-то связанных с разведкой, советская власть не позволила».
Всё это тем увлекательней, что сегодня необязательное путешествие вдоль жанров, воспоминаний и личных пристрастий – совмещённое с глубоким профессионализмом, умением «вовлечь» в изначально чужеродное или малознакомое, – как-то подзабыто, сам формат подобного разговора может показаться многим старомодным, отжившим своё. Читая книгу Идиатуллина, я не раз ловил себя на мысли, будто читаю – пропущенного, разумеется, через ситечко времени и культурных обстоятельств, – Илью Стогова, его бойкие документальные труды по типу «Грозной тени будущего» или «Эры супергероев». Пожалуй, в дни пугающе активной эволюции (революции?) интернета и искусственного интеллекта такие, если угодно, «кладовые» фактов, конфузов и занимательных эпизодов из жизни человечества растеряли в цене, хотя и видятся значительно более симпатичным и убедительными, чем мгновенно генерируемые циклы романов и прочих улыбчивых симуляций.
Новая книга Шамиля Идиатуллина возвращает нас, многих отвыкших, к нормальному разговору с писателем и писательским методом, из которого, как водится, можно и нужно узнавать новое – да, без громогласных удивлений, вздохов и озарений, но где мы сейчас отыщем подобные залежи новаторства? Сборник отвечает запросу на документальный разворот прозы (не в значении автофикшна и стенографии будильника, от которых многие как раз порядком устали, но в значении умного и непредсказуемого взгляда писателя на частности реальной жизни и истории – чего стоят хотя бы новые биографические серии в крупных издательствах) и предлагает экскурсию – убедительную, последовательную – по творческой лаборатории Шамиля Идиатуллина, автора хороших книг и вместе с тем хорошего, умного, задорного читателя.
